Красная дымка вернулась. На этот раз больно не было, и это было страшнее всего. Дымка висела перед глазами Хизер тончайшей газовой тканью, облегала паутиной стены и вещи. Даже кресло, на котором лежало бездыханное тело отца, отливало розовым в её кровавом сиянии. Хизер без сил сделала два шага в сторону отца. Голова его лежала на груди, залитой кровью. На левой стороне рубашки зияла глубокая рана, вокруг которой спеклась кровь. Убийца напал во сне, не дав ему шанса защититься. Отец даже не успел проснуться и заглянуть в глаза тому, кто лишал его жизни...
И снова Хизер показалось, что отец чуть шевельнулся на своём кресле. В душу закралась безумная надежда – может быть, ещё не поздно, ещё не всё... Упав на колени перед креслом, она судорожно коснулась руки отца. Ледяной холод проник через пальцы в самое сердце, замораживая кровь. Нет...
Хизер застонала и уронила голову на ноги отца.
Слёзы душили её, но не хотели выступать на глаза. Они оставались внутри, обжигая невыносимой горечью. Хизер вдруг подумала, что она сейчас сойдёт с ума или умрёт. Одно из двух. Она попыталась закричать, не смогла. Крик тоже застревал глубоко в горле, даже не рождаясь. Единственное, что сейчас было ей под силу – это стоять на коленях перед креслом, обнимая тело отца.
Решётки рухнули, сломленные болью, и в темницу девушки, заточённой в дальнем уголке подсознания, хлынул яркий свет. Та, кого звали Алессой, скребла по сгнившим прутьям, выбивая себе путь наружу. В мгновение ока она вырвалась наружу, заполонила разум и слилась с Хизер, подчиняя её волю себе – своей ненависти и своим бесконечным страданиям. Но Хизер этого не знала.
Часы на стене невозмутимо отсчитывали секунды, минуты и часы. Хизер их не слышала. Из-за стёкол окна в комнату заглядывала печальная луна, обезображенная чёрными пятнами. Хизер её не видела. Она имела право быть со своим отцом, который ушёл от неё. Она имела право содрогаться в безмолвном плаче, разрывающем душу. Она имела право уйти в забытье, ставшее для неё единственным спасением – в забытье, которое могло длиться вечно...
ЧАСТЬ ВТОРАЯ.СОЖЖЁННАЯ КНИГА
Я вижу его.
Я вижу его днём и ночью, во сне и наяву. Я вижу его, когда выношу мусор из квартиры или когда лежу поздней ночью на кровати, уставившись в потолок. Я вижу его в солнечных бликах, отражающихся со стен, в каплях осеннего ливня и в безмятежно спящем лице моей девочки. Я хочу его забыть, но не могу. Он всё время со мной, ходит по пятам невидимым призраком, готовый в любой момент всадить нож в спину. Сколько раз я оборачивался в животном ужасе, уверенный – вот оно – и ничего не видел... Но я знаю: он где-то близко.
Тихий Холм. Наверное, я сумасшедший, что не могу стереть из памяти события четырнадцатилетней давности, но с этим ничего не поделаешь. Этот город, Тихий Холм, не отпускает меня из своих холодных объятий. Когда-то на заре веков я, ничего не подозревающий, въехал в туманные просторы проклятого города... и, Боже мой, я думаю, мне так и не удалось оттуда выбраться. Я до сих пор блуждаю по его пустым улицам и нигде не вижу спасительного огонька.
Зачем я всё это пишу? Ведь знаю же, что не осмелюсь показать сие написанное никому... даже Хизер. В первую очередь – Хизер. Она ничего не должна знать, и я даже на смертном одре буду всё отрицать – ради неё самой. Но я не могу больше терпеть – мне нужно как-то выплеснуть яд, накопившийся в душе и отравляющий мой дух. Рассказать всё... И лучше этим «кто-то» будет безмолвный лист бумаги, что лежит передо мной, а не кто-то живой. Лист бумаги не может никому ничего рассказать, он будет просто покорно слушать мои слова, впитывая их в себя.
Моя дочь спит в соседней комнате; я слышу, как она ворочается во сне. Не знаю, что ей снится, но, надеюсь, что-то хорошее. Мне же уже давно снятся только кошмары, причём с удручающей регулярностью. Я привык. Страшные сны имеют силу только ночью, они уходят с первыми лучам рассвета – в этом их замечательная особенность. За это свойство я готов простить самые тёмные ночные грёзы. Потому что знаю - бывают кошмары, которые не хотят уходить, когда просыпаешься... но обо всём по порядку.
Меня зовут Гарри Мейсон – вернее, так меня нарекли при рождении. Уже который год я вынужден скрываться под другой фамилией. У меня плохое зрение, я вынужден носить очки с толстыми стёклами. Зарабатываю на жизнь тем, что пишу детективные романы – один скучнее другого, но определённый круг постоянных читателей я себе таки заработал. В настоящий момент времени сижу за любимым «Ундервудом» в своём кабинете. На столе горит мощная ночная лампа, поэтому здесь довольно светло, хотя на дворе уже ночь. Я слышу, как высоко на небе воет ветер, гоняя мёрзлые облака. Звук неприятный, но чем-то завораживающий.
Никак не могу подобрать, с чего начать... Не то чтобы я плохо помнил события того осеннего вечера – нет, они впечатались в мою память с мельчайшими подробностях. В этом моё проклятие – я всегда всё помню слишком хорошо. В молодости это радовало, но по мере прожитых лет груз воспоминаний, зачастую ненужных, уже прогибает спину... Да, я хорошо помню ночь первого снегопада в Тихом Холме, но моя рука не хочет писать. Она отказывается запечатлевать ту страшную ночь на бумаге. Но, думаю, я смогу подавить этот маленький бунт, если как следует поднатужусь.
Хорошо... Начну.
Стоял обычный осенний вечер. Вообще-то, «обычный» - не совсем верно сказано, на восточном побережье каждый день октября уникален по-своему. Осень в Мэне – вещь совершенно особая, постичь её не могут даже коренные жители. Она поражает своим разнообразием и изменчивостью. В ней есть всё - и золотые кроны деревьев, как в картинах русских художников, и огромные поседевшие поляны, и юркие лани, скрывающиеся меж голых стволов. Охотники не упускают своего шанса: то и дело в лесах можно услышать грохот выстрела, сбивающий жёлтые листья.
Температура той ночью опустилась до минусовой отметки, и, глядя на покрытые коростой льда лужицы у дороги, я подумал о том, что скоро вполне может пойти снег. Мысль, конечно, абсурдная, учитывая, что в здешних местах снегопад начинался в лучшем случае в конце ноября. Но небо было таким тёмным и прозрачным, а звёзды такими бескомпромиссно яркими, как бывает только перед большим снегом.
