своей вотчиной, к которой никого не подпускал.
Пир начался, когда солнце уже садилось. За громадным трапезным столом, вмещавшим несколько тысяч человек, сидело не более двухсот. Тхарихиб, слегка подслеповатый, внимательно разглядывал присутствующих. Иногда он наклонялся к Берсекусу, сидящему по правую руку от него, и что-то спрашивал то про одного, то про другого гостя. Второй Пророк во всеуслышанье, особо не заботясь о приличиях и часто пользуясь уличными выражениями, давал каждому краткую характеристику – все знали, что от мнения бывшего свистуна зависит не только твое будущее, но и сама жизнь. Однако сегодня Берсекус был благодушен и ограничивался главным образом насмешками и неприличными намеками, что воспринималось едва ли не как похвала. Только нескольких знатных иргамов он по-настоящему очернил, и злопамятный Тхарихиб поспешил запомнить их имена.
Трапезный стол ломился от редкостных яств, рекой лились изысканные вина; вышколенные слуги-рабы, словно заботливые пчелы, роились вокруг гостей. Били фонтаны, пылали факельницы, курились дорогие благовония. Музыканты, танцовщицы, силачи, акробаты, ряженые наперебой веселили и развлекали гостей. Однако многие приглашенные, конечно ничего не высказывая вслух, недоумевали: к чему такое неуместное транжирство, к чему вся эта неслыханная щедрость и роскошь в то время, когда страна оказалась на краю пропасти?! Быть может, Тхарихиб наконец окончательно повредился умом? Или он что-то знает? Может статься, уже получены сведения, что авидроны разбиты или отступили?
Взволнованные и тщательно скрывающие свои чувства сотрапезники интола ошибались: правитель еще не знал ничего определенного, был только голубь с посланием о том, что авидроны, не дожидаясь утра, первыми начали сражение.
Тхарихиб много ел и пил, заставляя других есть и пить еще больше, часто и невпопад шутил, вынуждая хмурых озабоченных гостей громко хохотать, и сам неестественно смеялся. Однако, когда слуги вынесли из залы первых двух гостей, оказавшихся наименее опытными в искусстве застолья, когда другие гости изрядно захмелели, Тхарихиб, опустошив уже немало кубков, раскрасневшийся, скинувший с себя часть одежд, в сдвинутой на затылок золоченой остроконечной шапочке, услышал случайно произнесенное имя своего брата и неожиданно для всех выплеснул наружу накопившуюся горечь.
– Это он всё затеял, братец мой ненаглядный! – кричал интол. – Это он погубил Иргаму, чтоб его сожрали гаронны! Если б не Хавруш, сейчас бы бражничали в Грономфе на пиру у Алеклии! А теперь что?! Позор и гибель! Не только моя! Вы все, бесполезные ленивые мерзавцы, сдохнете под обломками сожженного Масилумуса! О, если б отец знал, что так будет, он бы задушил этого выродка в колыбели!
Приближенные интола в страхе спрятали глаза, пригнулись. Даже Берсекус открыл от удивления рот. Тхарихиб до того разгорячился, что у него вздулись вены на лбу и на висках. Он в ярости швырнул в гостей свой серебряный жезл власти и продолжил свою гневную тираду с такой необыкновенной пылкостью, какой еще никогда не выказывал. Лишь чуть погодя он закашлялся, опомнился, устыдился своих слов и даже начал оправдываться, безжалостно кусая губы.
– Где эта лживая блудница Хидра? – спросил он чуть погодя. – Скажите ей, чтобы явилась сюда слушать Берсекуса!
Слуги убежали. Покои интольи Иргамы находились в другом конце Солнечного дворца, и добраться туда было не просто, однако ответ не заставил себя ждать. Хидра сообщала, что сын Тхарихиба и наследник всех его дел Нэтус болен, что у него лихорадка, что она находится в его покоях и не отойдет от него ни на шаг, пока юный интол не поправится.
– Ну, что ж поделаешь, – пожал плечами уже успокоившийся Тхарихиб и небрежно кивнул Берсекусу. Второй Пророк незамедлительно поднялся, наполнил до отказа грудь воздухом и громко и заливисто засвистел. Его трель была изумительна – чиста, глубока… Правитель наслаждался чарующими звуками грустной мелодии и даже прослезился.
Была уже поздняя ночь, когда Тхарихиб, Берсекус и два десятка особо приближенных сановников спустились в один из самых глубоких подвалов Солнечного дворца, который представлял собой нечто среднее между купальнями, темницей, трапезной залой и пыточной. Там их поджидали распорядители, рабы, палачи, танцовщицы, женщины из акелин, кулачные бойцы, уродцы, старухи – каждый в одежде, соответствующей его роли в предстоящем представлении. Многие из них были и вовсе раздеты или оставили на теле только украшения, совершенно не скрывающие того, что не принято выставлять напоказ. В узких клетках, сооруженных в дальних углах, в ужасающей тесноте томились красивые беловолосые девушки в голубых коротких туниках и хорошо сложенные юноши и с трепетом наблюдали за недвусмысленными приготовлениями.
Тхарихиб и его сопровождение опять уселись за трапезный стол. Слуги наполнили кубки жаркими напитками, и вскоре грубый мужской гогот наполнил гулкое пространство. Теперь ни интол, ни другие знатные мужчины не считали нужным сдерживаться: говорили грязно, приставали к танцовщицам, срывая с них плавы, избавлялись от собственной одежды.
Вскоре Берсекус, поощряемый Тхарихибом, вскочил на стол и под всеобщее ликование опустошил свой пузырь, забрызгав блюда и нескольких знатных вельмож. То был некий сигнал: иргамы повскакивали с мест и ринулись в рукопашную.
Постепенно в свалку, приказом, угрозой или силой, были втянуты все присутствующие, включая стражников, стоящих у дверей, танцовщиц, кулачных бойцов и даже уродцев. В бассейне, заполненном горячей водой, теперь барахтались десятки перепутанных тел. В клубах поднимающегося пара мелькали перекошенные страстью одутловатые лица иргамовских мужей, их рыхлые стареющие чресла, обнаженные тела женщин, отвратительные в своей наготе туловища уродцев и старух.
Тхарихиб некоторое время не без удовольствия наблюдал за этим безумством, а потом выбрал из клетки самую красивую юную девушку, подвел ее к трапезному столу, бросил на него и разорвал в клочья тунику на ее теле. Девушка находилась в полуобморочном состоянии и почти не сопротивлялась, однако интол, после нескольких несостоятельных попыток, быстро к ней охладел и беспомощно оглянулся. Берсекус уже успел насладиться податливой танцовщицей и светловолосым, трясущимся от страха юношей, почти мальчиком. Однако не зря Тхарихиб называл его «неутомимым плугарем» – владельцем «необыкновенного плуга, способного вспахать любое поле». Знающий о пристрастиях своего повелителя всё и видя, что ему нужна помощь, Второй Пророк немедля подскочил к правителю и крепко ухватил его сзади за бедра… Через некоторое время насытившегося Берсекуса сменил рослый кулачный боец, потом могучий стражник, а после него наместник обширных иргамовских территорий, и вскоре Тхарихиб ожил и вновь распростерся над выбранной им обливающейся слезами хрупкой девушкой…
Настало утро, его сменил день, но разбушевавшиеся распутники, казалось, не замечали течения времени. Они то погружались в пучину низменных страстей, то забывались сном, то пили и ели, то опять, стремясь ублажить свою плоть, изобретали всё более и более извращенные наслаждения.
Пролилась первая кровь. Вид ее на некоторое время взбудоражил шатающихся опустошенных мужей. В ход пошли кинжалы и приспособления для пыток. Истошные вопли терзаемых окончательно вернули участников оргии к жизни и наполнили их сердца животной яростью. Помимо нескольких девушек и юношей, они замучили и убили двух воинов, музыканта и танцовщицу.
В самый разгар оргии доверенный слуга принес Тхарихибу срочное голубиное послание. Он медленно прочитал его, шевеля губами, потом швырнул онис на пол и как-то сразу ослаб, тревожно всхлипнул и тяжело оперся о стол. Соратники подняли и развернули свиток. В нем говорилось о том, что иргамовские войска потерпели в сражении с Алеклией сокрушительное поражение и их остатки спешно отступают к Масилумусу.
Верный Берсекус заставил Тхарихиба испить полный кубок хиосского нектара. Интол послушно влил в себя бесценный напиток, потом зарычал, срываясь на визг, выхватил чей-то кинжал и перерезал горло слуге, принесшему дурную весть. Сделал он это неумело и неловко, с ног до головы забрызгался кровью и залил всё вокруг. Однако этого ему показалось мало. Он огляделся и воткнул кинжал в грудь раба- виночерпия.
– Уйми его, Берсекус! – воскликнул отскочивший в сторону наместник. – Ты один имеешь над ним власть, тебя он послушает!
Второй Пророк с сомнением посмотрел на обезумевшего интола. Тот, ослепленный внезапной вспышкой бешенства, затравленно оглядывался по сторонам.
– Вы все сдохнете под обломками сожженного Масилумуса! – наконец горько выдавил Тхарихиб, и его
