колонна, обычно идущая широко, уплотняется. Странным образом в этом хаосе встречаешь знакомых из других воинских частей и земляков, которых до этого не видел годами. Короткие приветствия там и тут — и вот уже они снова теряются в этой толчее. Все подчинено неистовой спешке вперед. При каждом обстреле из неизвестной русской позиции наши ряды взрываются бурным «Ура!», тем самым мы словно хотим подбодрить себя. Но как раз это является в корне неверным, ведь таким образом мы точно показываем русским, где идем. Но как теперь отучить эту толпу кричать? Последствия не заставляют себя долго ждать. В просеке русские покрывают нас пулеметным и зенитным огнем так, что мы по нос оказываемся в снегу. И снова этот уже почти сумасшедший рев «Ура!».
С большим трудом удается мне вырваться из этого адского котла. Дальше — на гору, с горы, через поле, только на запад. Постепенно становится спокойнее, лишь время от времени трещат нам вслед пулеметные очереди. Вдруг далеко на горизонте появляются две темные фигуры… неужели это действительно немецкий форпост? Мы даже не смеем надеяться на это.
Мы неожиданно оказываемся перед ручьем, 6—8 метров в ширину. В пределах видимости — никакого моста. Множество воронок от гранат по обе стороны ручья, мертвые и раненые лошади, которых несет вода, обстрелянные повозки говорят о том, что каждую секунду воздух здесь снова может накалиться. Прыгнуть в воду и переплыть ручей? Но как мы потом высушим одежду, она же примерзнет к телу. Кто-то, не думая, прыгает в ручей. Номы бежим вдоль берега, ожидая все-таки найти переправу. И когда мы уже теряем надежду и хотим прыгнуть в воду, мы, наконец, натыкаемся на мостик! И здесь тоже: воронки, раненые лошади, обстрелянные повозки. Один за другим, балансируя, мы осторожно перебираемся на другой берег. Непосредственно у переправы одиноко стоит ковшик, приглашая выпить. Каждый бросается к нему, набирает воду из ручья, утоляет жажду и аккуратно ставит его на место для других товарищей. Я тоже пью из него; небольшая примесь кровей в воде в этот момент меня не смущает. Только теперь не пасть духом! Ведь самое страшное для нас уже, очевидно, позади.
Обе темные фигурки на горизонте движутся взад-вперед. Это, должно быть, наши, потому что если бы это были русские, то их были бы сотни…
По дороге мой взгляд вдруг падает на раненого солдата, лежащего на обочине. «Давай, тебе нельзя здесь оставаться, ты должен идти с нами!» — говорю я. Его лицо залито кровью. Это роттенфюрер из танковых частей «Викинга». «Я просто хочу немного передохнуть», — стонет он. Я, не раненый, уже так вымотан и изможден, а он и подавно. «Передышка» для него может окончиться вечным покоем, его нужно взять с собой, иначе он пропадет. Я окликаю следующего за мной: «Давай, хватай, его нужно взять с собой!» Безмолвно он берет раненого с другой стороны. Мы передвигаемся, конечно, чрезвычайно медленно, но нашего раненого товарища нельзя бросить, чего бы нам это не стоило. Время от времени он стонет: «Оставьте же меня, я больше не могу». Он не хочет, чтобы мы из-за него попали в беду. Но после долгих уговоров он вновь берет себя в руки. «Если бы у меня была лошадь!» — стонет он. И, как по велению неба, перед нами вдруг оказывается кавалерист. Я кричу ему: «Эй, ты ранен?» Никакого ответа, парень вообще не реагирует на мой вопрос. Я снова яростно кричу ему: «Эй, подойди, ты ранен?» Теперь наездник пришпорил лошадь и подъехал к нам. Когда я спрашиваю его в третий раз, он смотрит на меня большими глазами: «Никс понимаю!» Ага, русский, пособник, который теперь тоже пытается спастись. Я даю ему понять, что он должен слезть с клячи, чтобы на нее смог сесть наш раненый товарищ. Дружелюбный Иван с готовностью слезает с лошади и дальше идет пешком. Мы усаживаем нашего роттенфюрера на лошадь и берем ее за уздечку. Счастливый и благодарный роттенфюрер крепко держится за гриву. Все вместе мы приближаемся к двум фигуркам на высоте.
После нескольких километров мы натыкаемся на группу солдат, которые стоят вокруг тяжело раненного в бедро фельдфебеля и не знают, каким образом везти его. Тут наш раненый, который сам еле держится в седле, говорит: «Пустите, я слезу, тогда мы сможем положить его на лошадь», — и уже с трудом соскальзывает из седла. Недалеко от высоты несколько солдат окликают нас: «Эй, Фриц, что это с тобой?» Это товарищи по роте нашего раненого. Один из них непонятно откуда достает полфляжки шнапса и — о чудо! — для каждого еще по маленькому кусочку шоколада! Это небольшое подкрепление пошло на пользу. Все вместе мы пробираемся дальше.
И вот мы и в самом деле достигаем нашего фронта!
Наше предположение было верным, обе «фигурки на горизонте» оказались форпостом «Лейбштандарта», который шел нам на помощь, но застрял из-за слякоти и мороза. Правда, из четырех километров, которые нам якобы нужно было преодолеть, вышли все 25—30, но какая теперь разница. Мы вздыхаем с облегчением. Даже если это и не конец тягостям, мы ушли от русских.
Перед нами в снегу и солнце лежит Лысянка. Беспрерывно приземляются здесь санитарные самолеты и увозят раненых. Все кажется таким хорошо знакомым…
Мы идем вдоль берега реки к населенному пункту. Мы останавливаемся у источника недалеко от деревни на небольшой привал. Как вкусна эта чистая вода. Теперь роттенфюрер уговаривает нас, что он сможет пройти этот последний участок сам, мы должны спокойно идти вперед, о нем как о раненом обязательно позаботятся.
Тогда мы направляемся через поле, а он подходит к одному из передовых перевязочных пунктов.
В Лысянке мы позволяем себе небольшой отдых. Когда мы входим в одну из убогих глиняных хижин, из нее как раз выходит группа людей. На столе валяется раскрошенный хлеб, на полу лужи воды. Чертовски холодно. Но какая, в конце концов, разница. Мы выискиваем крошки побольше, а я достаю из своей котомки банку рыбных консервов, которую мне прислала мать на Рождество и которую я вообще-то хотел отослать ей обратно, потому что она наверняка сэкономила ее, отказывая себе во всем. Но сейчас все-таки пришло время ее открыть. Рыба, хотя и заморожена, но кажется нам такой вкусной, как никогда до этого.
Мы находимся в пути уже восемь часов. Но все еще не достигли цели. Из котла вышли 70 000 человек, как им разместиться в этом маленьком местечке? Здесь есть место лишь для раненых. Так что мы снова встаем и идем к следующей деревне: семь километров! Уже почти темно, когда мы наконец добираемся до нее. Все возможные места ночевки забиты так, что и яблоку негде упасть. Что теперь? Идти дальше? Наконец, на самой окраине деревни, мы находим дырявый дощатый сарай; он тоже уже заполнен под завязку, внутри гуляет ветер, но все лучше, чем стоять на улице в снегу. Так что заходим!
Только сейчас мы замечаем, как мы измождены. Ноги отказываются идти. Мы просто падаем на месте и, несмотря на сопротивление других, все глубже втискиваемся в толпу.
Расслабившись, мои ноги начинают болеть, пока от бессилия я не проваливаюсь в полусон, из которого меня то и дело вырывает боль…
Х.Д.
