Сила духа остается нашим бронебойным орудием
15.10.1941
Важнейшая ключевая позиция под Москвой прорвана. Сегодня непрерывно идет снег. Невозможно вообразить себе, как воюет наша пехота при таком снеге и в таком холоде. Дальнобойные батареи покрывают наши ряды сильным огнем. Брянский и Вяземский котлы уже почти уничтожены.
16.10.1941
Атаки продолжаются. Наша дивизия тает на глазах. Но сила духа все еще остается нашим бронебойным орудием.
Из дневника рядового противотанкового расчета
* * * Восточнее, на уровне Бродино, позиции перед Москвой были особенно хорошо укреплены. На этом участке 13 и 14 октября дивизия совместно с 10-й танковой дивизией атаковала противника, при этом командир дивизии был ранен и не смог продолжить командование[92]. Затем направление наступления повернули на север, на Русу. Начиная с 27 октября, осенняя слякоть парализовала движение танковых и моторизованных частей. Они оказались прикованы на позициях севернее Русы и до середины ноября вынуждены были защищаться таким образом. Потом наступила зима. Появилась возможность двигаться дальше; 17 ноября наступление продолжилось. В начале декабря была взята Истра — маленькая старинная крепость северо-восточнее Москвы.
В эти дни линия фронта группы армий «Центр» проходила южнее низовий Оки, от Тулы до района восточнее Калуги — на участке танковой армии Гудериана, западнее Москвы, растянувшись через Димитров до Калинина на Волге, — на участке 4-й и 9-й армий.
6 декабря головные части дивизии смогли приблизиться к Москве до расстояния нескольких километров (Ленино — Рождествено). В это время, в связи с подходом свежих сибирских дивизий, противник начал наносить ответные удары. Советские войска смогли использовать время бездействия вермахта в ноябре для укрепления позиций под Москвой и для подготовки контрнаступления. До Рождества продолжались арьергардные и тяжелые оборонительные бои.
Потом последовало отступление из района Русы на Гжатск — с Нового года до середины января. А затем начались тяжелейшие оборонительные и наступательные бои с переменным успехом в районе Ржева — до, примерно, конца марта 1942 года. Здесь в январе, между Валдайскими высотами, Ржевом и районами Белый — Великие Луки — Холм, сильная советская группировка прорвала фронт, одновременно начав наступление из района Вязьма — Гжатск с целью окружить 9-ю армию. Однако в конце января северная группировка противника была атакована и уничтожена в тяжелых четырехнедельных боях в условия суровой русской зимы. Особенно отличилась в этих боях дивизия СС «Рейх», наносившая удар из района южнее Ржева, и боевая группа «Цеендер» из состава сформированной в генерал-губернаторстве и переброшенной под Москву кавалерийской бригады СС. Этот успех стал переломным пунктом в зимнем сражении.
Командование дивизией СС «Рейх» в середине октября 1941 года приняли на себя сперва [бригадефюрер СС, генерал-майор войск СС Вильгельм] Биттрих, потом временно — [бригадефюрер СС, генерал-майор войск СС Маттиас] Клейнхейстеркамп, в конце оставшейся боевой группой командовал [штандартенфюрер СС Вернер] Остендорф. Солдаты были вынуждены переносить все трудности русской зимы вкупе с бедственным положением со снабжением. В тот год было значительнее холоднее, чем в пресловутом 1812 году, когда Наполеон отступал из Москвы и замерзал на Березине.
История с Ко…
Это было как раз то время, когда произошла история с Ко. На самом деле его звали Ковальски, и был он маленьким потешным чудаком. Вначале я вовсе и не обращал на него особого внимания, пока однажды из-за потерь в личном составе ему не пришлось тоже встать за пулемет.
«Ковальски, завтра вы сдадите свой мотоцикл и перейдете в качестве третьего стрелка к Крамеру…»
«Слушаюсь, обер-юнкер!»
И все шло лучше, чем можно было себе представить, до той убийственно холодной ночи, после штурма Карабиновки…
В этом бою погибла вся рота, за исключением пятнадцати человек, и вот мы сидели там — с более чем тридцатью пленными, которых мы заперли в одном старом бункере.
О работе по сменам, при том, что нас было всего пара человек на необозримом участке, не могло быть и речи. Тогда в Сычевке столбик термометра падал до — 50°.
Оба поста, охранявшие пленных, стояли, несколько защищенные от метели, у входа в разрушенный дом. Непосредственно рядом с ними узкий ход вел в подземный бункер. Если и было место, где можно было хоть немного укрыться, так это здесь.
Я только что удостоверился, что с пленными все было в порядке, как вдруг увидел кого- то, бежавшего ко мне. Это был плохой знак, потому что без приказа никто не мог покинуть свой пост. Когда этот ктото подбежал поближе, я узнал его — это был Ковальски, маленький, неприметный Ко. Он споткнулся, когда увидел меня, потом, однако, проплелся мимо и, задыхаясь, сказал: «Вы можете меня все… Восемь часов без смены — да вы тут свихнулись!» Потом он пробрался в защищенное от ветра место под руинами дома, где горел костерок.
У меня кровь ударила в голову. Да он сошел с ума… Где это видано, чтобы солдат осмелился без приказа уйти со своего поста, да еще в нашем положении, когда из каждой лощины, с любого направления могли напасть русские… и тогда с нами бы произошло то же самое, что произошло прошлой ночью с соседней ротой, которую за полчаса уничтожили до единого человека.
«Вперед — бегите вниз к мосту, где стоял этот парень! — крикнул я одному из часовых. — Да поторопитесь, дорога каждая минута!»
Н-да, еще и этому Ковальски нужно помочь прийти в себя, этого еще не хватало! Он же всю дисциплину сорвет… и почему именно Ковальски, который до сегодняшнего дня еще ни разу не выделился. Другой часовой посмотрел на меня. Его лицо было полностью покрыто изморозью, даже на бровях и ресницах висели маленькие сосульки. Хотя я не мог различить деталей его лица, но все же почувствовал, как впился в меня его взгляд. Я должен был поднять, согнать с места Ковальски, этого парня… и потом при первой же возможности написать о нем рапорт. Вот свинство, просто собачье! Это было неподчинение приказу, перед лицом врага! Если сегодня это сделал один, завтра все последуют его примеру…
Я взглянул на него, наблюдая, как этот слабенький подмастерье сидел на корточках под балками, как он ежился от холода и все ближе подставлял свои руки и ноги к огню, хотя от этого он не мог согреться ни на градус, потому что вся его одежда насквозь обледенела и замерзла… И тут я вдруг спросил себя, а что я все-таки знаю об этом пареньке, который сегодня впервые «выделился», которого я, по сути дела, сегодня впервые заметил? Он всегда тихо и незаметно оставался на втором плане, Ковальски, стрелок Гюнтер или Герхард Ковальски, может, восемнадцати лет от роду — при этом он выглядел на шестнадцать, а когда замерзал, как сейчас, то и на четырнадцать.
Я не знал о нем ничего — вот свои пулеметы и гранатометы, их я знал и хорошо умел с ними обращаться, и никогда бы мне не пришла в голову мысль давать им слишком большую нагрузку, например, стрелять двадцатью зарядами одновременно, потому что тогда они бы разорвались и снесли нам головы. Но вот о человеке Ковальски я ничего не знал, хотя он уже десять недель воевал вместе с нами. Он выстоял самые опасные первые недели, и все шло хорошо до того момента, пока я не сказал ему: «Ковальски, вы направляетесь на позицию у моста…» И Ко пошел.
Я не спросил себя, достаточно ли силен Ковальски для этого задания? В состоянии ли он вообще еще держаться на ногах, или он вот уже на протяжении часов мучительно стискивает зубы, считая минуты, потому что от холода уже перестал чувствовать, как кровь струится в его жилах? Потому что каждое движение отзывается в нем болью и перед глазами у него стоит лишь ужас ближнего боя — первого ближнего боя за его трехмесячную солдатскую жизнь и за его восемнадцать лет: свист пуль совсем рядом, треск гранат, и нужно вбежать в черный дым, чтобы уничтожить врага, до того как он успеет снова подняться… Может, он похолодел до мозга костей, когда понял, что даже незначительное ранение означает
