известно)*, для Вас приготовляю роль инспектора гимназии*, мужа одной из сестер. Вы будете в форменном сюртуке и с орденом на шее.
Если пьеса не сгодится* в этом сезоне, то в будущем сезоне переделаю.
Завидую Вам, что Вы часто бываете* там, где я уже лет шесть не был, т. е. в бане. Я весь теперь покрыт рыбьей чешуей*, оброс, хожу без одежи и кричу диким голосом; барышни меня боятся.
Говорят, что Вы женитесь на Р.* Правда ли это? Если правда, то от души Вас поздравляю. Она артистка хорошая.
Когда буду в Москве, то позовите меня к себе в гости. Сестра пишет, что у Вас очень хорошая квартира*, и если Вы в самом деле довольны и чувствуете себя хорошо, то я очень рад и завидую Вам. Будьте, земляк, здоровы, веселы, бодры, работайте хорошо, с удовольствием и не забывайте Вашего
Книппер О. Л., 5 сентября 1900*
3133. О. Л. КНИППЕР
5 сентября 1900 г. Ялта.
Милюся моя, ангел мой, я не пишу тебе, но ты не сердись, снисходи к слабостям человеческим. Всё время я сидел над пьесой, больше думал, чем писал, но всё же мне казалось, что я занят делом и что мне теперь не до писем. Пьесу пишу, но не спешу, и очень возможно, что так и в Москву поеду не кончив; очень много действующих лиц, тесно, боюсь, что выйдет неясно или бледно, и потому, по-моему, лучше бы отложить ее до будущего сезона. Кстати сказать, я только «Иванова» ставил у Корша тотчас же по написании*, остальные же пьесы долго еще лежали у меня, дожидаясь Влад<имира> Ивановича, и, таким образом, у меня было время вносить поправки всякие.
У меня гости: начальница гимназии* с двумя девицами. Пишу с перебоями. Сегодня провожал на пароход двух знакомых барышень и — увы! — видел Екатерину Николаевну*, отъезжавшую в Москву. Со мной была холодна, как могильная плита в осенний день! И я тоже, по всей вероятности, был не особенно тепел.
Телеграмму, конечно, пришлю, непременно выходи меня встретить, непременно! Приеду с курьерским — утром. Приеду и в тот же день засяду за пьесу. А где мне остановиться? На Мл. Дмитровке нет ни стола, ни постели*, придется остановиться в гостинице. В Москве я пробуду недолго.
Дождя в Ялте нет. Сохнут деревья, трава давно высохла; ветер дует ежедневно. Холодно.
Пиши мне почаще, твои письма радуют меня всякий раз и поднимают мое настроение, которое почти каждый день бывает сухим и черствым, как крымская земля. Не сердись на меня, моя миленькая.
Гости уходят, иду провожу их.
На конверте:
Чеховой М. П., 5 сентября 1900*
3134. М. П. ЧЕХОВОЙ
5 сентября 1900 г. Ялта.
Милая Маша, посылаю сто рублей. Всё обстоит благополучно, по-прежнему.
Книппер О. Л., 6 сентября 1900*
3135. О. Л. КНИППЕР
6 сентября 1900 г. Ялта.
Милая моя Оля, ангел мой, мне очень, очень, очень скучно без тебя. Я приеду, когда кончатся у тебя репетиции и начнутся спектакли*, когда в Москве будет уже холодно, т. е. после 20-го сентября*.
Теперь я сижу дома, и мне кажется*, что я пишу.
Ну, будь здорова, бабуся.
* говорю «кажется», потому что в иной день сидишь-сидишь за столом, ходишь-ходишь, думаешь- думаешь, а потом сядешь в кресло и возьмешься за газету или же начнешь думать о том о сем, бабуся милая!
Пиши!
На конверте:
Тараховскому А. Б., 6 сентября 1900*
3136. А. Б. ТАРАХОВСКОМУ
6 сентября 1900 г. Ялта.
Многоуважаемый Абрам Борисович!
Искренно сожалею, что, кажется, ничего не могу сделать для Вас*. Живу я не в Ялте, а в уезде, с полицейским начальством незнаком*, с исправником при встрече только кланяюсь… По наведенным мною справкам, евреям разрешается жить в Ялте только после продолжительных хлопот — это в обыкновенное время, в настоящее же время, когда в Ялте ждут царя и когда вся полиция занята и напряжена, и думать нельзя о каких-либо хлопотах. Я еще повидаюсь кое с кем и поговорю, и в случае если можно будет сделать что-нибудь, если можно будет выхлопотать для Вас право проживать не в Ялте, а в
