кофейной плантации Эль-Каламон, принадлежавшей тогда уже не столь богатой, но очень известной в тех краях семье Пажери, французской, как явствует из фамилии, вернее, французского происхождения. Сначала Пажери с Мартиники перебрались на Сан-Доминго, а с Сан-Доминго, спасаясь от полчищ Туссена-Лувертюра[82], в горы кубинского востока. Как опять же явствует из фамилии, они приходились близкими родственниками бывшей «императрице французов» Жозефине Богарне, урожденной, как всем известно, Таше де ла Пажери. Поэтому хозяева Эль-Каламона имели замашки одновременно господские и грубоватые, так свойственные бонапартовской знати: то же напыщенное высокомерие с непривычным оттенком неуверенности. Вся их рафинированность и их простота, высокомерие, напыщенность и неуверенность еще сильнее были заметны оттого, что они жили вдали от сердца, которое носит в груди каждый француз и которое зовется Парижем, в стране где самые обыденные, ничтожные происшествия приобретали масштаб событий трагических и апокалиптических. Бонапартовская знать чувствовала себя там больше знатью, и в то же время больше плебсом, больше парвеню, если угодно.
Не очень большой, Эль-Каламон в то время был уже не настоящей кофейной плантацией, а скорее загородной виллой. Он еще давал несколько кинталов[83] кофе, но этого было недостаточно, чтобы содержать семью в достатке, не говоря уже о былом изобилии. Производство кофе снизилось из-за войны. Большинство негров-рабов сбежали на эту войну, столь же длинную и жестокую, сколь неорганизованную и бесполезную.
Неизвестно было, да и не важно, присоединились ли негры к борьбе в приступе патриотизма или из естественного стремления к свободе. Или из любви к приключениям, что тоже было вполне возможно, поскольку вставать ежедневно задолго до восхода солнца, ходить вверх и вниз по горам, собирая кофе, рассыпать его для просушки, нести потом в обжарочные и на мельницы не было, что называется, веселым занятием. Естественно, что черные борцы за независимость нуждались в свободе больше белых и что они чувствовали себя куда лучше на поле боя, с мачете наголо, на ворованных неседланных лошадях, чем в строгих бараках кофейных плантаций или, хуже того, в жестоких бараках плантаций сахарных. Их поле боя не было похоже на аккуратные равнины Ватерлоо или Аустерлица, это были глухо заросшие бурьяном и диким кустарником пустоши, где подхватывали лихорадку, сражались босиком, жили свободно и конечно же спали с женщинами прямо под открытым небом, что делало удовольствие еще острее.
А ведь до того фортуна повернулась к Пажери лицом, когда незадолго до Десятилетней войны один их сиятельный родственник, сын кузины Гортензии[84], прибыл из Баварии, полный воспитанной в нем матерью решимости восстановить во Франции империю, с каковой целью он женился на благородной даме из Гранады по имени Эухения де Монтихо. Пажери, выращивавшие кубинский кофе, осевшие на острове уже несколько поколений назад, воспрянули духом. И уже в начале Десятилетней войны все, даже самые тяжелые на подъем вернулись во Францию, вложили свои капиталы в производство шелка и благодаря удивительным открытиям Илера де Шардонне[85] сумели основать несколько успешных фабрик в Лионе, Марселе и Безансоне.
Таким образом, движимые практически теми же мотивами, что и кубинские негры, большинство Пажери обосновались в роскошных отелях Марселя, Лиона и Парижа. В Эль-Каламоне остались только старшие брат и сестра, Жюльен и Дельфина, бывшие настолько кубинцами, что знали Париж лишь по романам Оноре де Бальзака (который в действительности более Париж, чем сам Париж). А кое-кто даже утверждал с язвительной ухмылочкой, что белая кожа Пажери была не чисто французской, что в их жилах текла кровь не только из Трокадеро, но и из порта Калабар[86]. Они слишком устали и слишком глубоко укоренились на острове, чтобы пускаться в новые авантюры, и были слишком увлечены теориями Руссо и потому в унисон твердили, что все, созданное Творцом, идеально и все портится в руках человека. Родившись на Кубе, они все же были французами (и в этом нет противоречия, как может показаться на первый взгляд) и потому достаточно образованными людьми, детьми Энциклопедии, а также «Курса позитивной философии» в шести томах, последний из которых был опубликован Контом в 1842 году, — отсталыми детьми, это правда, в частности из-за того, что на Кубу все всегда приходило с опозданием, в усеченном и извращенном виде.
И вот, отчасти в силу своего вольнодумства, отчасти в силу крови Калабара, которая, возможно, бежала в их нежных позитивистских благородных венах, Дельфина и Жюльен первыми освободили своих рабов. Только самые любимые, Лосанто и Лидувия, он — мандинга, она — дочь галисийца и эмбуйла, родители Марии де Мегары и Хуана Хакобо, остались в доме на приемлемых условиях вольноотпущенников.
Итак, дети выросли на чудесной, пришедшей в упадок кофейной плантации, еще более чудесной по причине своего упадка. Дельфина и Жюльен обучили их читать и писать по-французски и по-испански, используя вместо учебников «Коринну» мадам де Сталь, «Франсуа-найденыша» Жорж Санд, а также «Чайку» Фернана Кабальеро и «Исторические романсы» герцога де Риваса. Они научили их основам рисования и математики, а также основам философии.
Мария де Мегара с детства проявила замечательный талант к вышиванию, шитью и гастрономии. Хуан Хакобо, в свою очередь, поразил всех (кроме Жюльена де ла Пажери, его наставника), когда в двенадцать лет во время ужина появился с кремонской скрипкой, принадлежавшей когда-то самому старшему из Пажери, и исполнил достаточно искусно и в меру артистично семь из двадцати четырех «Капризов» Паганини.
С этого вечера судьба Хуана Хакобо была определена. И в некотором смысле тогда же была определена судьба всех остальных. Потому что через несколько дней, как раз когда Дон Томас Эстрада Пальма занял президентское кресло (это было к тому же в том же году, когда умер Эмиль Золя), Хуан Хакобо, будучи еще подростком, сбежал в Сантьяго-де-Куба и стал музыкантом небольшого оркестра, обосновавшегося в Эль-Канее[87] и игравшего во время народных гуляний и национальных праздников. Оркестриком руководил чернокожий музыкант Хосе Мария Фигарола, бывший также президентом общества «для цветных», которое называлось «Восточное общество Дагомея» и было чем-то средним между масонской ложей и тайным обществом «Абакуа».
В это же время, словно жизнь задумала продемонстрировать мрачную связь между событиями, умерли брат и сестра Пажери. В действительности они не умерли, потому что глагол «умирать» означает нечто происходящее помимо воли. Брат и сестра Пажери были найдены мертвыми на одной из террас плантации в тот февральский день, когда Дельфине исполнялось шестьдесят девять лет. У нее было несколько пулевых ранений в голову. У него — в сердце-Рядом с Жюльеном лежало старое охотничье ружье, призванное держать на расстоянии окрестных бандитов. Рядом с Дельфиной — сложенный пополам лист рисовой бумаги, на котором было написано с одной стороны по-французски, с другой — по- испански, что оба они потеряли интерес к земной жизни и желают почить рядом в темной земле Эль- Каламона под столетней сейбой, посаженной их дедом, доном Филиппом Огюстом Таше де ла Пажери.
Кофейная плантация, перешедшая к родственникам в Лионе, Марселе и Париже, была заброшена.
Как всегда на Кубе, упадок очень быстро превратился в разруху.
Пажери завещали Лидувии и Лосанто, Марии де Мегаре Кальседонии и Хуану Хакобо деревянный домик неподалеку от плантации, в деревушке под названием Ла-Майя, данным ему из-за обилия росших там (и, возможно, растущих по сей день) кустов майи, растения с длинными жесткими листьями, похожего на агаву, называемого также «мышиным ананасом».
Там, в Ла-Майе, стали жить Лидувия, Лосанто и Мария де Мегара, возделывая свой кусок земли, и им хватало на еду и даже на какую-нибудь разумную прихоть, в то время как Хуан Хакобо, хороший скрипач (великолепный скрипач, если принять в расчет, что жил он на Кубе), честно зарабатывал себе на жизнь в оркестрике господина Фигаролы.
Другой музыкант из оркестрика и выдающийся член «Восточного общества Дагомея» был пленен Марией де Мегарой, и ему, в свою очередь, удалось пленить ее. Его звали Серафин Минайя. Флейтист, мулат, высокий, сильный и крепкий как кедр, Серафин Минайя родился в Моке, на Эспаньоле[88], к северу от Сан-Доминго, и приехал в Сантьяго-де-Куба в возрасте двенадцати лет со своими родителями. Старики Минайя основали в Сантьяго-де-Куба небольшую фабрику стеклянных бутылок и продавали их семье Бакарди, еще одним эмигрантам, которые приехали из Ситжеса и уже сорок лет делали лучший в Сантьяго-де-Куба ром.
