– У вас для меня хорошие новости? – спросила она. – Отцу лучше?
– Да! А как вы об этом догадались?
– Поняла по вашему лицу. Я должна пойти к нему.
– Он сказал, что пошлёт за вами, как только оденется.
– Сказал, что пошлёт? – изумлённо повторила она. – Значит он очнулся и снова в сознании. А я и не знала, что все столь замечательно! О Малкольм!
Опустившись на ближайший стул, она расплакалась. Я и сам испытывал волнение. То, как она назвала меня по имени, обещало мне чудесные возможности, и я буквально таял. Заметив моё волнение, она протянула мне руку. Я крепко сжал её и поцеловал. Подобные минуты являют удобные возможности возлюбленным – они дар Богов! До этого мига, несмотря на мою любовь к ней, у меня была лишь надежда. Но теперь, когда она с готовностью позволила мне пожать ей руку, её пылкое ответное пожатие и огонь любви в тёмных, глубоких глазах, красноречиво говорили сами за себя обо всем, чего только мог пожелать самый нетерпеливый из возлюбленных.
Мы не произнесли ни слова, да они и не были нужны. Слова показались бы пустыми и жалкими и не смогли бы выразить наших чувств. Рука об руку, словно дети, мы пошли к лестнице и стали ожидать на площадке приглашения мистера Трелони. Я шёпотом рассказывал ей на ухо – насколько это было приятнее разговора на расстоянии! – о том, как очнулся её отец, о его словах и обо всем, что произошло между нами, опуская то, что мы говорили о ней самой.
Вскоре в комнате прозвенел колокольчик и Маргарет, выскользнув из моих рук, приложила палец к губам. Она подошла к двери и тихо постучала.
– Войдите, – произнёс мистер Трелони громким голосом
– Это я, отец! – голос её дрогнул от любви и надежды. В комнате послышались быстрые шаги, дверь распахнулась, и Маргарет кинулась в его объятия. Слов почти не было, донеслось лишь несколько несвязных фраз.
– Отец! Дорогой отец!
– Моё дитя! Маргарет! Моё милое, милое дитя!
– Ах, отец, отец! Наконец-то, наконец-то!
И вот отец с дочерью вошли в комнату, и дверь за ними закрылась.
Глава 14. Родимое пятно
В ожидании вызова в комнату мистера Трелони, который, как я чувствовал, произойдёт обязательно, время тянулось медленно, и мне было очень одиноко. После нескольких первых мгновений эмоционального подъёма при виде радости Маргарет я как-то от всего отдалился и оказался в одиночестве, и на некоторое время чувство обладания, характерное для влюблённого, охватило меня. Но длилось это чувство недолго. Счастье Маргарет так или иначе зависело от меня, и, осознавая это обстоятельство, кажется, я утратил основную часть своего «я». Последние слова, сказанные Маргарет, когда она закрывала за нами дверь, позволили оценить ситуацию в целом, в прошлом и в настоящем времени. Эти две гордых, сильных личности хотя и были отцом и дочерью, начали познавать друг друга только тогда, когда выросла дочь. Природа Маргарет относилась к типу людей, которые взрослеют быстро.
Гордость и сила каждого из них и сдержанность, бывшая основной чертой их характеров, создали барьер в их взаимоотношениях с самого начала. Каждый начал уважать скрытность другого довольно поздно, и взаимное непонимание переросло в привычку. И, таким образом, эти два любящих сердца, страстно жаждущих сочувствия друг друга, долго находились в разлуке. Но теперь все уладилось, и в самой глубине своей души я радовался, что, наконец, Маргарет была счастлива. Пока я раздумывал на эту тему и мечтал о своих личных делах, открылась дверь, и мистер Трелони пригласил меня войти.
– Входите, мистер Росс! – сердечно произнёс он, но не без некоторой формальности, которой я так страшился. Я вошёл в комнату, и он протянул мне руку, которую я пожал с удовольствием. Он не сразу отпустил её и все ещё держал в своей, подводя меня к дочери. Маргарет смотрела то на меня, то на него; её глаза, наконец, опустились.
Когда я близко подошёл к ней, мистер Трелони отпустил мою руку и, глядя прямо в глаза дочери, сказал:
– Если все происходит так, как бы мне этого хотелось, мы не должны ничего держать в тайне друг от друга. Малкольм Росс уже так много знает о моих делах, что, я полагаю, он должен оставить их в том положении, в котором они пребывают сейчас, и молча удалиться, или он должен узнать о них ещё больше. Маргарет! Не хочешь ли ты, чтобы мистер Росс взглянул на твоё запястье?
Она бросила на него призывный взгляд, но даже при этом было ясно, что, видимо, она решилась. Без слов она подняла правую руку, так что браслет в виде распростёртых крыльев, прикрывающих кисть, сполз вниз, открыв поверхность кисти. Меня пронзил ужас.
На её кисти виднелась тонкая зубчатая красная линия, из которой, казалось, свешивались красные пятна, похожие на капли крови!
Так стояла она – воплощение истинной гордой терпимости.
Ох! Но она выглядела гордой! Сквозь всю присущую ей мягкость, все её великодушное пренебрежение к собственной личности, которое я ощущал в ней, и которое никогда не было столь заметно, как сейчас, – сквозь весь огонь, который, казалось, сиял из тёмной глубины её глаз, освещая мне самую душу, – сверкала, вне всякого сомнения, и гордость. Гордость, основанная на вере; гордость, рождённая чистотой сознания; гордость истинной королевы Старого времени, когда принадлежность к королевскому роду предполагала наличие способности быть первым и величайшим, и храбрейшим во всех высоких деяниях. Так мы простояли несколько секунд, после чего глубокий, торжественный голос её отца, казалось, бросил мне вызов:
– Что Вы скажете теперь?
Не будучи способным выразить ответ словами, я подхватил правую руку Маргарет в свою, пока она опустила вниз, и, крепко сжимая её и оттянув другой рукой золотой браслет, склонился и поцеловал её запястье. Когда, не отпуская её руки, я поглядел ей в лицо, то увидел на нем выражение такой радости, о которой мог мечтать, когда думал о небе. Затем я обернулся к её отцу.
