– Должно быть, мужчине тяжело смириться с тем, что его дочь берет в руки оружие, – заметил я.
– Хм… Воина, видевшего множество битв и смертей, не должно это тревожить.
– Ты говоришь обо мне или о твоем отце?
– Я говорю о мужчинах. Они кичатся своей храбростью, а потом падают в обморок при виде женщины с луком в руках или капельки крови.
– Это правда. – Я улыбнулся. – Для меня невыносимо было бы увидеть, что моя мать или бабушка ранены.
– Ты их очень любишь, да? – Тон Атары несколько смягчился.
– Да, очень.
– Тогда ты должен радоваться, что валари запрещают женщинам воевать.
– Нет, ты не поняла. Мы не запрещаем. Напротив, все наши женщины – воины.
Я рассказал ей, что первые валари были исключительно воинами духа. Но в несовершенном мире мужчинам пришлось научиться военным искусствам, чтобы сохранить чистоту наших целей. Только валарийские женщины способны воплотить наши высочайшие стремления. Пока мужчины возятся с приспособлениями для убийства, женщины восславляют жизнь. От них исходят все дары – пища, рождение, воспитание детей – и сочетаются с истинно воинским духом, стремлением к чистоте, благородством и бесстрашием.
Женщины – источник жизни. Они – лучшие творения Единого.
Женщины четче сознают ясность и радость Единого. Женщины быстрее постигают искусство медитации и часто сами становятся учителями.
Воина валари учат трем вещам: говорить правду, владеть мечом и почитать Единого; двум из них его учит мать.
Я прекратил свою речь и стал вслушиваться в журчание ручья и шелест листьев. Атара немного помолчала, глядя на меня в мерцающем свете костра.
– Я никогда не знала мужчины, подобного тебе, – сказала она вдруг.
Я наблюдал за тем, как она шлифует древко двумя кусками песчаника, выглаживая и выравнивая будущую стрелу.
– А кто встречал женщину, подобную тебе? В Утренних горах женщины мечут в сердца мужчин иные стрелы.
Атара засмеялась и сказала, что целительство, рождение и воспитание детей – вещь нужная, и женщины в этом очень искусны. Но некоторые женщины искусны еще и в войне, а сейчас такое время, что убивать приходится часто.
– Бывает время срезать рожь и убрать ее в закрома. А теперь настало время для кровавой жатвы.
Она сказала, что на протяжении трех эпох люди опустошали мир; пора пожать то, что они посеяли.
– Но должен же быть и другой путь! – Я вынул меч и полюбовался, как его длинное лезвие сияет при свете звезд. – Этот путь неправильный. Мир создавался не таким.
– Может быть… Но он
– Как?
Она долгое время молчала.
– Иногда поздно ночью, глядя в воды спокойного пруда, я могу увидеть…
– Ничто? – Я указал глазами на ее стрелу.
Атара усмехнулась.
– Надеюсь, что камень Света объединит сарнийцев. Хорошо бы, чтобы все люди объединились. И мужчины, и женщины.
– Это прекрасная ночь. А ты прекрасная женщина.
– Прошу, не говори так.
– Почему?
– Не говори
– Прости. – Я опустил глаза, а она снова взялась за стрелу.
Потом отложила и стрелу, и камни и повела рукой в сторону темных деревьев, окружавших нас.
– Здесь, в сердце лесов, не имеющих конца, мы далеко от Вендраша и от любого города. Но когда я рядом с тобой, мне кажется, что я вернулась домой.
– И мне так кажется.
– Такого не должно быть. Сейчас не время заводить дом или что-то еще.
– Детей, например?
– Да, детей.
– Ты не хочешь стать матерью?
– Конечно, хочу. Иногда мне кажется, что я ничего не хочу так сильно. – Атара посмотрела мне прямо в глаза и продолжила: – Но приходится делать выбор между тем, чтобы рожать детей и убивать врагов.
– Думаешь, если убить достаточно плохих людей, мир станет более пригоден для детей?
– Да. Поэтому я вступила в Сообщество и принесла обеты.
– И ты никогда не хотела сложить их с себя?
– Как Мэрэм?
– Сотня мужчин… – промолвил я, глядя на тени между деревьями. – Наверное, даже Азару или Кэршар не убили столь многих. Ни один воин валари, знакомый мне.
– Обет есть обет, – печально сказала девушка. – Мне очень жаль, Вэль.
Я вложил меч в ножны и взялся за флейту. Деревья плавно покачивались под звездным небом, ветер был прохладным и свежим. По другую сторону костра довольно посапывал Мэрэм, а мастер Йувейн шевелил во сне губами, словно повторяя строки своей книги. Но под мирной картиной таилась грусть, что затрагивала все, даже папоротники и цветы, а не только Атару и меня. Пытаясь выразить этот горько-сладкий вкус жизни, я заиграл песенку, которой научила меня бабушка. Слова застревали в горле, как сухие фрукты: «желания ждут, когда ты пожелаешь». Я хотел одного: быть каждый день с Атарой, не думая о войне, гремящей в отдалении.
Потом я играл и другие песни; Атара отложила свои стрелы и глядела на меня. В ее глазах отражались блики костра – и что-то еще. Невольно вспомнились слова, которые Мэрэм произнес несколько дней назад: «ее глаза, что к звездам окна». Он забыл строки своего нового стихотворения еще быстрее, чем жену герцога Горадора. Но я их помнил. Помнил я и те стихи, что он читал в пиршественной зале моего отца.
О, ты сияешь, как звезда
В глубоких небесах.
Кружась, мы падаем с тобой,
Как искорки в ночи.
Вот и потрескивающий костер выбрасывал во тьму снопы искр, а меня охватило странное чувство, что мы с Атарой однажды пришли с какой-то безымянной звезды. Когда она смотрела на меня, казалось, что мы туда возвратились.
Мы целую вечность просидели на камне под древними созвездиями, пока мир летел в пустоте, а звезды тихо мерцали. Целую вечность я смотрел в ее глаза. Что я видел там? Только свет. Даже если она каким-то чудом исполнит свои обеты, как удержать его? Могу ли я выпить море и все океаны звезд?
Она тихонько протянула руку и положила ее поверх моей. Прикосновение пронзило меня, словно молния. Вся ее невыразимая печаль наполнила мою душу – но и вся ее жажда жизни тоже. Тепло пальцев Атары не имело ничего общего со страстью или желанием близости, но обещало, что мы будем добры друг к другу и никогда не предадим. И что мы должны помнить, откуда пришли и кем должны стать. Это был самый священный обет из всех данных мной; я знал: и Атара, и я будем хранить его.
Когда люди стремятся превратить истину в ложь, хорошо быть уверенным хотя бы в чем-то. В тишине ночи мы затерялись в глазах друг друга, и наше дыхание слилось в одно.
