кого еще не убили физически.
— Агитпункт закрыть! — повелительно скомандовал в дверях Коптев. — Санитары, марш на работу! А вас, господин Баграмов, покорно прошу — зайдите ко мне, — приказал он сухо.
Только тут Баграмов заметил, что во время его столкновения с капитаном все двадцать санитаров сгрудились возле них. По приказанию Коптева все бросились вон — кто захватив рукавицы и ремни для носилок, кто — с черпачком и ведром, кто со шваброй…
— Господин Баграмов, — оставшись наедине в комнате врачей, интимно сказал Коптев, — я думаю, что России будет очень нужна после войны интеллигенция. Мы, врачи, и Дмитрий Иванович, и я, и другие, стараемся сохранить вашу жизнь. Мы даем вам возможность работать при лазарете, а не идти ни в каменоломню, ни на разгрузку угля, ни в шахту, куда вас отправят, если мы вас отчислим. Я, как русский интеллигент, от всей души вам желаю добра. У нас с вами могут быть разные взгляды, но я считаю, что России нужны люди разных воззрений…
— А я вот считаю, что люди ваших воззрений ей ни на что не нужны, — отрезал Баграмов.
— Емельян Иванович! У меня тоже есть нервы и самолюбие, — сдержанно сказал Коптев. — Я сам страдаю, глядя, как гибнут русские люди, — добавил он, понижая голос. — Но обстоятельства плена сильнее нас. Не будьте же близоруки: Россия почти разбита, капитуляция перед Германией неминуема — три месяца раньше, три позже… Я всею душой хочу сохранить вашу жизнь и талант, но увольте от этой чести, если за это меня повесят! Я тоже хочу возвратиться к семье. А вы тут устроили сталинский агитпункт. Хотите в петлю? Ваше личное дело. Возьмите веревку и удавитесь. Но вы же тянете за собою других!
— Я считаю, господин Коптев, что вам удобнее всего не шпионить, — тогда ваша совесть будет чиста, — возразил Баграмов. — Когда ваши хозяева спросят, как вы допустили такого вредного человека мыть в лазарете полы и выносить параши, то вы скажете, что ничего про этого типа не знали. Понятно?!
— Я забочусь не об одном себе. Как русский интеллигент…
— Бросьте дурачиться, Коптев! Где, к черту, вы русский?! — оборвал Емельян. — Однако я вам за совет отплачу советом: не верьте фашистам. Советский народ победит! Год раньше, год позже!.. Хотите вернуться домой? Значит, не суйтесь, куда не зовут, а то вас не дома, а здесь же удавят наши! Я, русский советский интеллигент, считаю, что люди слишком уж «разных взглядов» России не нужны — ни до, ни после войны. Понятно?
— Относительно меня лично вы ошибаетесь, — настойчиво возразил Коптев.
— Ладно. Хватит. По-моему, между нами всё сказано! — отрезал Баграмов и вышел, теперь уже совершенно уверенный, что после столкновений с Тарасевичем и Коптевым он так или иначе будет отчислен в рабочий лагерь.
«Что же, пожалуй, оттуда будет удобнее бежать, не говоря уж о том, что в рабочей команде легче и затеряться, скрывшись с глаз этих бдительных «доброхотов»!» — подумал Баграмов…
Когда после работы сошлись санитары с разного рода съестным уловом, один из самых «оборотистых», Сашка-шофер, подошел к Емельяну.
— Отец, где ваша коробка? — спросил он.
— Что за коробка? — не понял Баграмов.
— Коробка, ну, понимаете, для табаку… Или у вас кисет?
— Ни того, ни другого, — усмехнулся Баграмов. — А у тебя что, кисет или коробка?
— Кисет.
— А, кисет! Значит, есть и табак! Оставь покурить.
— Да нет, я хотел вам в коробку насыпать, — смущенный тем, что привлек внимание окружавших, сказал Сашка. — Ну, в бумажку, что ли, отсыплю…
На следующий день другой санитар, Иван-белорус, возвратясь с обхода рабочего лагеря, молча сунул Баграмову в руку какую-то влажную тряпицу — в ней оказался кусочек сала.
Емельян был растроган этим внезапным проявлением братской заботы. Но вскоре заметил, что это относится не только лично к нему, что в последнее время вообще во всей санитарской комнате произошло какое-то общее сближение. Прежде бывало, когда ночные, вернувшись с дежурства, ложились спать, в комнате стоял постоянный шум: стучали костяшками домино, спорили из-за карт, ругались… Теперь же, если кто-нибудь вел себя шумно, ему напоминали:
— Ты что, человек?! Видишь — спят!
И голоса утихали.
Баграмов числился старшим ночным санитаром и бессменно дежурил все ночи подряд. Это устраивало его: в ночные часы он мог выбрать время, чтобы читать и писать, а днем отсыпался. Это устраивало и дежурных врачей, которые были уверены, что Емельян не заснет и при серьезной нужде тотчас же разбудит врача.
Засыпать после завтрака стало уже привычкой Баграмова.
Дней через десять после столкновения с Тарасевичем Емельян только успел заснуть, сменившись с дежурства, не услышал команды «ахтунг» и проснулся уже тогда, когда в санитарское помещение вошли немец-оберштабарцт, комендант лагеря, фельдфебель, унтер, Коптев и Тарасевич.
— Wer ist dieser Mensch?[32] — спросил немецкий начальник при взгляде на лежавшего лохматого человека со встрепанной седой бородой.
— Der ist russisch Schriftsteller. Er arbeitet als ein Nachtsanitater,[33] — живо пояснил Тарасевич.
Баграмов успел в этот момент подняться, как остальные.
«Сукин сын! Вот он со мною и рассчитался! — подумал Баграмов. — Мог бы сказать «санитар» — и все, — так нет, подчеркнул, что «шрифтштеллер»!»
— Schriftsteller?! — удивился немец и обратился прямо к Баграмову.
— Как вы попали в плен? Вы были на фронте? — перевел Тарасевич его вопросы.
— Я был военным корреспондентом, — ответил Баграмов.
— Корреспондентом из плена! — засмеялся немец. — Война не для старых людей, — поучающе сказал он.
— Herr Bagramoff ist nur achtunddreiBig Jahre alt,[34] — возразил Тарасевич.
— О! AehtunddreiBig![35] — высоко держа брови, воскликнул немец и повернулся к двери.
Команда «ахтунг» прозвучала для Емельяна как выстрел в лоб.
Его окружили товарищи, негодовали на предательство Тарасевича. Всем было ясно, что теперь уж его непременно отчислят из санитаров и «упекут» куда-нибудь в офицерский лагерь. Ночные санитары с возбуждением обсуждали этот вопрос, когда в помещение вошел Коптев.
— Господин Баграмов, знаете, что приказал оберштабарцт?! — спросил он с выражением торжества.
— Отчислить меня из санитаров и направить в рабочий лагерь, — уверенно ответил Баграмов.
— Вы всегда, Емельян Иваныч, видите в людях плохое и ошибаетесь! — укоризненно сказал Коптев. — Оберштабарцт сказал, что германский рейх довольно богат, чтобы прокормить одного большевистского писателя. Он приказал вас зачислить на врачебную добавку к пайку.
— Великая честь! — усмехнулся Баграмов. — Продукты награблены ведь у нас же, чего ему их жалеть!
Коптев выкатил свои круглые глаза и посмотрел на него как на сумасшедшего.
— Ну, знаете что!.. — Коптев не закончил фразы, раздраженно пожал плечами и вышел.
— Вот так номер! — радостно воскликнул саратовский инженер. — Сорвалось! Хотел вас Паш
Неожиданная прихоть немецкого главврача была воспринята в лазарете пусть как случайный, но все же провал предательской выходки Тарасевича.
— Сорвалось у прохвоста! — с удовольствием приговаривали врачи, санитары и фельдшера,
