— Трудно решать, — возразил Бурнин. — Ведь голые руки. Лопаты да ломы — вот все и оружие… А тут пулеметы и автоматы… При неудаче весь лагерь ведь будет расстрелян… Ведь люди!..
— В нашей команде есть пять гранат, — сказал капитан. — Конечно, не много, но если их экономно расходовать… Одну — по главным воротам, две — в ближние пулеметные вышки, две — на прикрытие… А может быть, в лазарете найдется оружие?
— M-м… да! — произнес Анатолий. — Неожиданно это. Мы с другом завтра собрались в побег… Ваш план, конечно, все дело меняет.
Капитан хотел что-то еще ответить, но в это время раздались свистки полицейских — отбой. После свистков уже всякое движение прекращалось. Обращать на себя внимание было опасно.
— Завтра после работы ответ. Меня зовут Павел. Пока.
Бурнин едва ответил согласным кивком головы, как его собеседник исчез в толпе людей, торопливо расходившихся по баракам…
Анатолий тотчас же, как легли спать, сообщил о своем разговоре Сережке.
— Вот это да, товарищ майор! Вот это порядок! — восторженно зашептал Сергей. — Не просто вдвоем к партизанам, а целым лагерем. Здорово, а!
Прошло минут десять, и снова Сергей повторил:
— Это здорово!
— Спи ты, черт, не болтай! — останавливал друга Бурнин.
Но сам он тоже не мог спать спокойно. Бурнин мучился сомнениями. С одной стороны, на нем лежал долг старшего командира — принять участие в руководстве боевой операцией бойцов Красной Армии. С другой стороны, все оружие — пять гранат, ломы, лопаты да кирпичи… Даже если удастся снять два пулемета с вышек… Нет, два пулемета — это уже кое-что… И партизаны, конечно, будут с оружием… Значит…
Но Анатолий не мог прийти к выводу.
С утра увидать Сашку-шофера или варакинского Кузьмича подкараулить у кухни Анатолию не удалось. До работы продолжить какой-нибудь разговор с кем бы то ни было не осталось времени. А на работе в тот день все опрокинулось.
При перекурке солдат-конвоир добродушно окликнул Анатолия:
— Эй, шумахер! — Он предложил сигаретку и сообщил: — Nach Deutschland! Unser Komando alles nach Deutschland![37] Ту-ту-у! — радостно пояснял солдат, изображая гудок паровоза, полагая, что пленные тоже должны радоваться. — Und ich zusammen… Ту-ту-у! Nach Deutschland! Zwei Wochen zu Hause![38] — показывал он два пальца, счастливый своей солдатской удачей.
— Хаст ду фрау унд киндер?[39] — как ни в чем не бывало спросил Бурнин.
— Ja, ich habe. Schone Frau und zwei Kinder,[40] — охотно болтал немец.
— Гут! — воскликнул Бурнин с сочувствием. — Унд вирст ду мит унс цузамменфарен?
— Ja! Ja! Zusammen.
— Морген?
— Ja, morgen, nachmittag,[41] — радостно подтвердил солдат.
«Всё опрокинулось! Скрыться пока в лазарете? Удержаться там?» — мелькнула мысль у Бурнина. Но это значило оторваться от Сергея, которого в таком случае завтра отправят в Германию… Не годится!
— Да, с вами
— Завтра?
— Завтра, после обеда.
Конец работы приближался мучительно медленно. Путь в лагерь невероятно затянулся. Если бы могли, Анатолий с Сергеем пустились бы с работы бегом. Ведь на их обязанности лежало теперь передать в лазарет все, что было сказано капитаном из железнодорожной команды.
Переводчик, которому Бурнин несколько раз в течение дня пожаловался на боль в животе, сразу направил Бурнина в лазарет.
По знакомой лестнице поднимаясь на третий этаж, Анатолий встретился с Волжаком.
— Анатолий Корнилыч! Мишу-то ведь в Германию увезли, вы слыхали?! — горестно воскликнул Волжак.
— Увезли?! Когда же? — поразился Бурнин.
— Да утром вчера. Трех врачей, — пояснил Кузьмич.
— Вот тебе на! Даже не попрощались!.. Эх, Миша! — воскликнул Бурнин. Он был так огорошен внезапностью этого сообщения, что повернул было по лестнице вниз, позабыв обо всем прочем. Только пройдя с Волжаком три-четыре ступеньки вниз, он спохватился, что должен немедленно увидать Баграмова.
Увидев озабоченного, встревоженного Анатолия, Баграмов развел руками.
— Да, вот так неожиданно получилось, Анатолий Корнилыч! Вызвали — и на этап! — сказал он, имея в виду отправку Варакина.
Бурнин перебил:
— Нашу команду завтра после обеда тоже угонят в Германию, Емельян Иваныч. А тут намечается очень серьезное дело. Через неделю, а может быть, раньше на лагерь нападут партизаны. Свяжитесь сегодня или завтра с «вагон-командой», там человек есть…
— Анатолий Корнилыч, но я ведь вас могу немедленно уложить в лазарет. Среди врачей есть надежные люди, — охваченный волнением, сказал Емельян.
— Не могу оставить товарища. Друг у меня в команде, — возразил Анатолий.
— Я пошлю санитара и фельдшера за вашим другом. Всех-то, конечно, не могут врачи избавить от этой отправки. Досадно же, черт, когда до такого дела осталось несколько дней! Как же можно уехать так просто, как будто мы скот, который увозят…
— Не беспокойтесь, — сказал Анатолий, благодарно сжав руку Баграмова. — У меня к вам только одна просьба: пару бинтов, йод, марганцовку… ну что там еще может быть нужно… — Анатолий смешался, не решаясь вымолвить вслух слово «побег», может быть даже из суеверия, как охотник не любит заранее говорить, что идет на зверя.
— Ах, вот что! Я мигом! — еще более взволновался Баграмов.
Он побежал куда-то по коридору. Бурнин его ждал в нетерпеливом волнении. И только минут через двадцать Баграмов вынес ему крохотный сверток дорожной аптечки.
— Как же с ним связаться в «вагон-команде»? — переспросил Емельян.
— Я увижу его сейчас и скажу. Он свяжется с вами сам, когда все будет ясно. Пароль: «Меня прислал Анатолий». Отзыв: «Ну как он, здоров?» Пожалуй, так будет лучше, — сказал Бурнин. — Ведь вы придете — он вас не знает, а вас я ему назову…
Возвращаясь в рабочий лагерь, Бурнин застал свой барак на необычном для последнего времени вечернем построении и вынужден был просить разрешения стать в строй.
Только то, что он не ушел самовольно, а отпросился у переводчика в лазарет, избавило его от побоев.
Полиция вместе с немцами производила поименную перекличку всего населения их барака. Им еще не объявили, что это значит, но Анатолий, как и многие, понял, что идет проверка списка для транспорта.
После поверки комендант барака потребовал, чтобы вышли вперед больные. Сергей вопросительно посмотрел на Бурнина, но Анатолий сделал отрицательный знак глазами. Вышли из строя двое больных. Их тотчас же повели в лазарет, а затем всем остальным приказали идти в барак. Бурнину уж казалось, что всё сорвалось… Но неожиданно, уже после поверки, когда все остальные бараки заперли, их построили и повели на кухню — получать консервы и хлеб на четверо суток… Как были счастливы Бурнин и Сергей, что успели переодеться, поддев гражданское… Все заготовленное добро пришлось захватить с собою, выходя из барака.
Теперь все было нужно решать в секунды.
Из очереди на кухню оба они попросились в уборную. Это было очень рискованно, но другого выхода
