тяжелых бомбардировщиков, на тысячах железнодорожных составов ринулось снова на эту в прошлом году истерзанную огнем и железом землю, на которой местами от одной до другой воронки, взрытой минами и снарядами, расстояние всего-то в десяток метров, на эти разрушенные укрепления, на сожженные деревни…
«А готовы ли мы к тому, чтобы месяца через два здесь встретить отпором эту махину или, опережая ее удар, бросить в бой наши превосходящие силы?.. Создать здесь техническое и численное превосходство, сохраняя и на других направлениях достаточной мощи заслоны, чтобы противник не смог обмануть нас и нанести решающий удар на другом фронте?! Готовы ли мы?» — задавал себе вопрос Балашов.
Из содокладов, которые они слушали, получилось, что всюду и ко всему все готовы, что все в подготовке совершенно благополучно, и особенно рьяно подчеркивал это главный докладчик, провозгласивший, что предстоящая летняя кампания будет проводиться широкими наступательными операциями Красной Армии.
«Неужто же так-таки в эту одну такую тяжелую зиму действительно мы все успели?» — с изумлением думалось Балашову. Он обвел вопрошающим взглядом лица слушателей — всех этих уже получивших опыт командиров и работников штабов, и он заметил, что взгляды их избегают друг друга.
Балашов опять посмотрел на докладчика, который по-прежнему многословно и в полной уверенности утверждал всеобщее благополучие, мобильную гибкость железных дорог, готовность автотранспорта…
«Врет! — подумалось Балашову. — И ведь многие здесь понимают, что врет!»
От возмущения он даже приподнялся и встретился взглядом с Рокотовым. Тонкое, всегда чуть насмешливое лицо его с крылатым разлетом бровей выражало грустную иронию. Прищуренные, глубоко посаженные глаза понимающе и дружески улыбнулись, как бы призывая к спокойствию. Петр Николаевич внял этому молчаливому взгляду, но мысль его возмущалась.
«Так что же такое творится? — думал он. — Так он и будет петь свою лживую песенку: «Любимый город может спать спокойно», а все серьезные люди будут слушать… И что? Верить, что ли, должны? И спокойно спать?! Так кому же это на руку?! Ну, а что же он, «бог», там, за этой завесой, что же всевидящий и вездесущий не скажет грозного слова? Или он считает что это «ложь во спасение»? Считает, что ложь заставляет тех, кто ее сочинил, из кожи вылезть, а все-таки претворить ее в правду?!»
И вдруг Балашов припомнил сказанные вскользь слова Чалого о том, что докладчик вхож в «высшие сферы» и произносит здесь то, что вчера уже признано там, «наверху», угодным и правильным. Значит, никто не решится встать и хотя бы простым вопросом вселить смятение в умы и речи собравшихся, потому что никто из них не захочет, чтобы его вышвырнули на генеральскую пенсию по инвалидности или с клеймом недоверия, и все пошло бы мимо него — война, смертельные схватки за самое существование народа, события мирового значения, все — мимо. Он оказался бы не участником, а посторонним в этой борьбе, ее современником. А то, что он был бы способен делать, поручили бы делать кому-то другому…
«Нет, не выйдет, шалишь!» — воскликнул про себя Балашов.
По окончании совещания Рокотов вышел вместе с Балашовым.
— И ведь сколько пустой болтовни и какое чиновничье очковтирательство слушать приходится, ажно совесть трещит! — вполголоса сказал Рокотов, медленно, приспособляясь к ноге Балашова, идя с ним по бульвару. — Ведь мы-то на фронте! Нам лучше видно, что техники еще мало, что маневренность наша слаба… Ох, слаба!..
— Н-нда! — неопределенно сказал Балашов.
— А впрочем, от слов ничего не изменится! Подумай сам — если бы он признавал, что мы еще не готовы, в этом случае фашисты, думаешь, стали бы ждать нашей с тобою готовности? Ведь не стали бы! Значит, черт с ним, пусть врет! Самое главное заключается в том, чтобы этому типу не верить, а все-таки вложить в подготовку к лету все силы, несмотря на любую степень готовности и обеспеченность техникой… Все равно надо выстоять в драке.
— Надо выстоять, — согласно кивнул Балашов.
— Вот об этом-то я и думал, когда смотрел на тебя во время заседания. Значит, я тебя верно понял?
Балашов молча кивнул.
— Я про него, краснобая этого, до сего дня не слышал. Откуда он взялся? — спросил Балашов.
— Ну, я-то встречал его до войны. Они тогда «доказали», что пулемет-пистолет не пригоден как массовое оружие, потому что дает, мол, он по сравнению с винтовкой перерасход патронов… Ну что ж… убедили и «победили»… Торжества у них было тогда! «Экономию» навели на дефицитных цветных металлах… Гляжу и сейчас удивляюсь: мозжишки в масштабе экономного управдома, а вот… продолжают существовать, и в званиях повышаются, и в должностях, — со злостью сказал Рокотов.
— А почему он уверен, что мыслимо наше широкое наступление? Лично я сомневаюсь, а у него ведь сомнений нет никаких. Так и режет!..
— Есть такой слух, — сказал Рокотов, — что в этом году в Европе откроется Западный фронт.
— А если обманут? — предположил Балашов.
— Слух из высоких источников. А с горы-то виднее, не нам судить…
— Значит, по-твоему, это авторитетно, что он говорил?
Рокотов посмотрел выразительно.
— Если он говорит, значит, так думают в Ставке. А прочее — сам суди. Время, время покажет! — коротко заключил Рокотов.
Несколько шагов они прошли молча.
— А ты думаешь, где будет главное направление? — вдруг спросил Рокотов.
Балашов, который думал о том же, качнул головой.
— Нет, я не пророк! Во всяком случае, где бы оно ни случилось, насколько я понимаю со стороны, нам пока что умнее было бы не наступать, а стоять на своих рубежах… Упереться, стоять и размалывать их в обороне. Стоять, вопреки любому напору, и если придется, то стоять даже и без достаточных средств к тому, чтобы просто стоять. И чем дольше мы выстоим, тем вернее будет тот самый последний удар, про который мы с тобой в прошлый раз говорили, такой удар, чтобы фашистам уже не оправиться… Но если мы ринемся наступать… Боюсь, что для нас это рано… Одна зима, да такая тяжелая…
— Мне еще надо сейчас в Генштаб, — спохватился Рокотов, как показалось Балашову, ускользая от этой опасной темы. — Поезжай на моей машине.
— Нет, я в ходьбе тренируюсь. Врач смотрел, разрешил и даже рекомендует ходить, — возразил Балашов.
— Это верно. А еще тебе мой совет… для здоровья: когда будешь на заседаниях, то не вскакивай с места и не сжимай кулаки, если кто завирается… Нет нужды, чтобы все твои мысли читали! Тебе воевать предстоит, а не спорить тут…
Они попрощались.
…Летние бои начались в мае наступлением Красной Армии на Харьковском направлении, день, два, четыре дня… И сорвалось…
«Отвлекающие перед ударом на Вязьму», — успокоил себя Балашов.
Но фашисты ответили встречными ударами на Донце, в то же время начав наступление на Керчь. На Керченском направлении Красная Армия сразу же пошатнулась. По поспешности отступления наших частей через пролив, на Тамань, можно было понять, что в Керчи покинута техника, может быть, снова захвачены в плен целые части…
К началу июня после долгой, долгой осады завязались, явно — последние, схватки у Севастополя.
Было уже похоже на то, что главные события лета разгорятся на юге.
Началось наступление немцев на Харьковском направлении, по-прошлогоднему — с прорывами, «клещами» и окружениями.
Скверно выглядели в этот момент еще висевшие кое-где те же плакаты с немецкими лягушатами, нанизанными на богатырский штык…
Тяжко было на сердце у Балашова.
Опубликование документов о союзе с Англией и Америкой против Германии и о создании в 1942 году
