— Да нет, Емельян Иваныч, знаем, конечно. Дело не в том. А вот посмотрите…
Женя подал Баграмову номер «Клича»:
— Вот, читайте.
В статейке, отмеченной Женей, было сказано, что большевики и советская власть довели Россию до сплошного туберкулеза. «Семьдесят пять процентов советских солдат заражены чахоткой, — сообщала газета. — Это фактически подтверждается обследованием советских военнопленных».
— Ну и мерзавцы! — сказал Баграмов.
— Так они же хотят с себя снять вину за то, что морят людей голодом! — воскликнул Любимов.
— Конечно, — сказал Емельян.
— Но ведь мы же, врачи, советские люди, мы, получается, сами им помогаем! — с отчаянием прошептал Славинский.
— Не понимаю, — сказал Емельян, — как это «сами»?
— А так, — пояснил Бойчук. — Когда человек умрет, то мы непременно пишем диагноз «туберкулез». Но ведь это же враки! Ведь люди-то с голоду умирают!
— А зачем же вы пишете «туберкулез»? — удивился Баграмов.
— Немецкий приказ, — вмешался Величко. — А мы подчиняемся. И кривую температуры берем «с потолка» — рисуем ее уже после смерти больного. А у нас ведь даже термометров нет! Медикаменты выписываем, какие даже в аптеке отсутствуют.
— Да вы что, ошалели?! — Емельян вскочил с места. Он не представлял себе, что тут, рядом, повседневно творится такое преступление. И чьими руками?!
— Мы думали, Емельян Иваныч, что это просто немецкая тупость и привязанность к форме. А мертвым диагноз не важен, — сказал Славинский. — Если бы не эта газетка… А теперь вот мы к вам за советом…
— Какие, к черту, советы?! Кончить — и баста! Немедленно, с этого часа, кончить! — раздраженно воскликнул Баграмов.
— Легко сказать! А как кончить? — спросил Славинский. Емельян возмутился.
— Вот тебе раз! Советские врачи не знают, как отказаться писать для фашистов фальшивки! — Он отбросил свои бумаги, вскочил и возбужденно прошелся по секции. — Да просто писать все как есть. Умер от голода? Значит, так и писать. И никаких «кривых»! — строго сказал он.
— Да Гладков разорвет на клочки такую историю вместе с тем, кто ее написал! — возразил Маслов.
— Разорве-ет? Цыплята какие! — едко сказал Баграмов. — Да как это он тебя разорвет?! Трусишь перед Гладковым?! А перед советским трибуналом ты будешь трусить, когда тебя вместе с Гладковым будут судить за измену?! Врачи называются!.. Ну чего ты боишься? — обратился Баграмов к Маслову. — Ведь небось комсомолец, да? А робеешь! Комсомолец?
Маслов молча кивнул. Баграмов повернулся к Величко:
— А ты?
— Тоже, — угрюмо ответил тот.
— И вы, молодые люди?
Бойчук и Славинский утвердительно опустили головы.
— Замеча-ательно! — ядовито сказал Емельян и, понизив голос, приблизившись к ним вплотную, в упор спросил: — Кто же у вас секретарь?
— То есть как? — растерянно переспросил Женя.
Баграмов развел руками.
— Вы что, в дурачков играете, что ли? Не малые дети ведь, а?! — серьезно и строго сказал он. — Не разобрались сами еще? Так разберитесь. И завтра не позже ужина пусть этот товарищ явится ко мне доложить. Мы с ним все и обсудим.
— Есть, Емельян Иваныч! Разрешите идти выполнять? — спросил по-военному Женя.
Трое других за ним также вскочили и вытянулись. Беспрекословность приказа «явиться и доложить» подействовала на них как-то почти вдохновляюще. «За кого-то они меня приняли… — подумал Баграмов, — Э, да не все ли равно! Лишь бы делалось дело!»
— Выполняйте, ребята. И так уж давно запоздали с этим! — напутствовал их Баграмов, видя, как все они посветлели и ожили.
— Явился по вашему приказанию, Емельян Иваныч, — сказал, подойдя к нему тотчас же после обеда, Павлик Самохин.
— Я вас, Павлик, не звал, — с удивлением возразил Баграмов.
— Вы приказали завтра не позже ужина, а мы разобрались во всем сегодня, — шепнул Павлик.
— Значит, ты? Поздрявляю! — Баграмов пожал ему руку. — Садись. Так что возвращаться к тому вопросу, о котором мы с ними с утра говорили?
— Нет, что вы! Все решено, — сказал Павлик. — С этой позиции стало все ясно. Я просто явился вам доложить…
Емельян усмехнулся этому военному слову, которое, видимо, произвело на них сильное впечатление, и еще раз пожал его руку.
«Да, будет драка с Гладковым! — подумал он. — И хорошо! И отлично! И нужна настоящая драка, насмерть!»
При этой мысли Баграмов почувствовал себя совершенно здоровым и крепким.
Глава одиннадцатая
Избитый после того, как немцы нашли его компас, и брошенный в гестаповский подвал, Иван Балашов несколько дней без сил валялся на земляном полу. В сознании жило представление лишь о двух противоположностях — смерть или свобода. Компромиссная формула «смерть или существование» не допускалась ни мыслью, ни сердцем. И вот все обрушилось. Кандалы и подвал без окон, наполненный обреченными…
Сюда, в подвал, в непроницаемый мрак, засадили коммунистов, политработников, евреев, тех, кто бежал из плена, или просто беспокойных людей, посмевших говорить вслух о неминуемой победе СССР над фашизмом.
Соседом Ивана здесь, на полу подвала, был, как его называли, Васька-матрос. Он успел бежать из какого-то лагеря и попался фашистской железнодорожной охране в то время, когда подкапывал рельс, чтобы забить под него найденную в лесу гранату. Уже пять раз его подвешивали за руки на столб и хлестали плетьми, добиваясь, чтобы он назвал сообщников. Наконец отступились. Теперь он ждал казни.
Васька, архангельский парень, называл себя «из Ломоносова рода», а свою национальность — помор.
— Русский же ты! — говорили товарищи по заключению
— Ну и что же, что русский! Русский, а только помор. Мы — особый народ. Помор — племя другое. То сухопутный народ, а то водяной. Вот сухопутные утки тоже бывают. Утки, а племя не то!..
— Жалко, мы с тобой отгулялись, Ванька! Пришьют нас теперь. Нам бы пораньше встретиться! — говорил он Балашову. — У тебя был компас, а мне его не хватало!
— Да, может, еще не пришьют, — возражал Иван.
— Э, брось! У тебя же компас нашли? А фашистский закон такой: пистолет, компас, карта — все едино оружие. Кабы не было, то хоть и в побеге — ты просто убеглый, — выдрать плетьми, потом в карцер да сызнова в лагерь. А если компас или карта, то ты все равно что шпион. Тут уж пришьют! Что отрублено, то не приставишь! Тут уж, браток, как сто баб нашептали! Да ведь смерть — оно дело короткое. Вот подвал очертел!
Подвал дышал гнилью. Может, здесь раньше держали картофель и остатки его попрели — какая-то гнусная слизь была снизу.
Пленников здесь содержали десятка три. По одному тащили их на допрос, приволакивали избитых,
