угнали на фронт, а семьи ваши от голода пух-нут! Если бы вы были дома, то сами паха-ли бы и сажа-ли кар-тошку, — выговаривал он по складам. — Конечно, когда Германия победит, вы все будете до-ма и у вас будет много кар-тош-ки. Кто хочет быть дома, тот должен помочь Германии скорее победить ком-му-нис-тов. Кто болен, тот должен хотя бы молиться богу за побе-ду Герма-нии. Тогда вы с чистой душой войдете в новую Евро-пу, которую стро-ит Герма-ния!
— Чтоб ты сдох, растудыт твоя «чиста душа»! — вдогонку фельдфебелю воскликнул старик, взятый в плен, как он объяснял, «вместо сына», который успел сменить красноармейскую форму на гражданское платье отца. — «У вас будет много кар-тош-ки»! Фашистска кукла! — передразнил он гестаповца
Кличка «чистая душа» так и прилипла с этого дня к Краузе.
В воскресный день, когда в лагере не было немцев, Пимен, как всегда в воскресенье, отправился навестить Ивана. Возвратившись из лазарета, он поманил Муравьева на опустевшие верхние нары и там таинственно вытащил из-за пазухи номер фашистского «Клича».
— Читай-ка, смотри, чего сотворили! — шепнул он.
На верхних нарах было довольно темно, и Муравьев с трудом разглядел надписи химическим карандашом, сделанные против каждой статьи и заметки.
«Фашисты хотят нас, советских людей, обрадовать тем, что наши дети и жены болеют, что им трудно жить, — разобрал Муравьев. — Да чего же наш народ сплотился, если при трудностях и болезнях, в голоде и холоде все-таки нашел в себе силы остановить фашистов у Сталинграда! Да здравствует СССР! Да здравствует партия!» — было написано рядом с сообщением о боях в Сталинграде и вслед за статьей о том, что в России царят болезни и голод.
Муравьев придвинулся ближе к свету, почти свесившись с нар.
— Осторожнее! — шепнул ему Пимен. «Скрытая ненависть к коммунистам в рядах Красной Армии привела к тому, что Сталин вынужден был упразднить комиссаров. Гнев народа скоро в России сметет евреев и коммунистов», — было напечатано в фашистской газетке.
«Советский народ, ненавидя фашистов, так сплотился и каждый боец и командир так преданы делу Коммунистической партии, что комиссарские звания стали не нужны, — было приписано на полях. — Что ни боец — коммунист, что ни боец — комиссар!»
— Ло-овко! — протянул Муравьев, разглядывая номер «Клича», испещренный подобными комментариями.
— Вот, то-то! Иван-то мой говорит, что в лазарете это уже в третий раз кто-то делает! И в соседнем с ними бараке он тоже видел. Значит, есть там толковые люди! — сказал Трудников.
Муравьев усмехнулся.
— Эх, Пимен! Левоныч ты мой дорогой! Ведь из Красной Армии люди-то, что же тут удивляться? Все правильно. — Муравьев сложил «Клич» и передал Пимену. — Дай Геньке, пускай и он почитает да дальше кому передаст. Для того ведь люди старались…
— Вот что я опять принес, ты смотри-ка! — через несколько дней сказал Трудников, вытащив из кармана очередной номер «Клича».
— В лазарете был? Налажено дело, значит! — одобрительно проурчал Муравьев, просматривая заметки карандашом, в которых опровергались победоносные восклицания фашистов по поводу Сталинграда. — Молодцы-ы!.. А знаешь, Левоныч, пожалуй, нам надо связаться с ними. Тут можно хорошее дело сделать.
— Да, есть человечки, есть! — согласился Трудников. — Вот тут еще я разговорился с одним из могильной команды. Васька-матрос называется. Смертником был, а как из этого дела выскочил — и сам не поймет… Попался в побеге, когда готовил диверсию на железной дороге. Исполосован плетьми, в рубцах… Ну, у него, я скажу, не мечта, а мечтища: замышляет лагерем целым рвануть по Германии, чтобы повсюду разом зажечь пожары — гори все огнем! Стрелки переводить на железной дороге, часовых убивать, телеграфы и телефоны, освещение — все к чертям резать, уничтожать…
— Фантазер неплохой, — согласился Муравьев.
— Он говорит: «Начало лишь положить, а там и немцы пристанут. У них ведь такая могучая партия раньше была…»
— Фантазе-ер! — повторил Муравьев. — Если бы у Германской компартии были силы, то, наверное, уже Ваську матроса она не ждала бы… Партизанский взрыв сделать можно, но только Васька твой утопист. В Германии революцию, значит, задумал?
— Да нет!.. Ну, вроде немцам мозги всколыхнуть, чтобы хоть призадумались, что ли…
— Нет, Левоныч, время не то. Фашист пока еще гоголем ходит! Постой, вот побьют их у Сталинграда, тогда немцы сами мозгами начнут шевелить…
— Ну, может, немцам и рано, а нам-то как раз! Подбирать людей время приспело. Считай-ка: ты, я, часовщик, еще Балашов, который лежит в лазарете, да еще, я знаю, один капитан-лейтенант, да Васька- матрос… Клади-ка по пальцам — пять, шесть человек… По понятиям партии это уж группа, ячейка!
Муравьев крепко сжал руку друга.
— В каждом бараке, Левоныч, и в каждой секции надо сложить ячейку, — сказал он, — а не по пальцам считать!
На любом участке лагерей — в каждом блоке, в каждой команде — был свой немец «шеф», в качестве надзирателя. «Шефы» входили в лагерь к утренней поверке, и тотчас у них начинался рабочий день. Одни конвоировали рабочие команды, другие наблюдали за чистотою бараков и блоков, водили пленных по вызову в комендатуру, провожали в «форлагерь», следили за приготовлением и раздачей пищи. Постоянно общаясь с пленными, эти солдаты невольно переставали видеть в измученных людях своих врагов, нередко смотрели на них с сочувствием и даже делились тем, что им сообщали из дома, откровенно высказывая, что немецкий народ измучен и что все лишь мечтают о скором конце войны… Таким был и «шеф» распущенной зимою команды кровельщиков — Отто Назель, ефрейтор.
— Wie geht's?[55] — приветливо покрикивал он, встречая своих знакомцев по кровельной команде, особенно Муравьева.
— Ви гейтс! — дружелюбно отвечали ему бывшие «подшефные».
— Schlecht! Scheifie! — ворчал Отто. — Noch zwei Woschen und alle Soldaten nach Front fahren![56] — пояснял он.
— Ду вильст нихт?[57] — спрашивали его с сочувствием.
— Isch will oder isch will nlscht — alles egal. Zwei Woschen und werden fahren! Verstehst?[58] — отвечал Отто.
Когда с наступлением зимы прекратились работы кровельщиков, Отто Назель то сопровождал команду, возившую уголь, то конвоировал кого-нибудь из лагеря в лазарет, то появлялся в блоке, когда отправляли людей на транспорт.
Как-то раз он зашел к Муравьеву и велел ему собрать команду кровельщиков. Муравьев удивился: что делать кровелыцикам зимой, когда лежит снег? Но Отто ему пояснил, что предстоит разгрузка брюквы на станции. Погода стояла теплая, и Отто шепнул, что на разгрузке команда сумеет «комси-комса», то есть накрасть брюквы.
— Здорово ты с ним по-немецки! — сказал Трудников, слушавший их разговор.
Муравьев усмехнулся. Маленький Отто был вообще сговорчивый малый, особенно после того случая, когда возле кухни обещал Муравьеву, что никогда не будет бить пленных.
Трудников и Муравьев в числе двух десятков товарищей брели на станцию. Из военного городка «гауптлагеря» доносился бравурный грохот военного марша.
Сталинградская битва, по сообщениям фашистской печати, в эти недели была особенно тяжела для СССР. В фашистских газетах печатались волжские фотографии. Гитлеровцы еще с сентября утверждали, что со Сталинградом покончено и что они уже вышли на Волгу. Если все кончено, то о чем же кричать и что доказывать?! Но Геббельс кричал и доказывал, и это могло означать только то, что Сталинград еще держится. Однако в последние дни победные марши так назойливо передавались по радио, что все-таки породили в лагере атмосферу подавленности.
Маленький Отто лениво шагал к станции рядом с Муравьевым.
