самому естественному праву, из которого выросло международное право. Если международное право вообще следует применять, оно должно стоять выше национального права в том отношении, что оно должно определять законность или незаконность какого-либо действия, применяя критерии международного, а не национального права. Согласно любому критерию — критерию международного права, общественной совести, согласно элементарному понятию человечности, эти приказы, если действительно эти люди действовали во исполнение приказов, были незаконными. Следует ли из этого, что этих людей надо оправдать?
Диктатура, за которой эти люди пытаются укрыться, была создана ими самими. Желая добиться для себя власти и положения, они создали систему, при которой они получали такие приказы. Продолжение существования этой системы зависело от продолжения оказываемой ими поддержки. Даже если бы было правдой то, что сказал Иодль, а именно, что этих людей могли сместить, быть может, даже заключить в тюрьму, если бы они не повиновались полученным ими приказам, — разве такой исход, во всяком случае, не был бы лучшим, чем то, что они дали втянуть себя во все это? Но это не соответствует действительности. Эти люди были членами тайных советов, они сами планировали, сами осуществляли запланированное и были единственными, кто мог бы советовать Гитлеру, удержать, остановить Гитлера, вместо того, чтобы поощрять его в дьявольских мероприятиях. Принцип коллективной ответственности членов правительства не является искусственной теорией конституционного закона. Он является основой защиты прав человека и сообщества народов; международное право правомочно защищать свое собственное существование, применяя этот закон.
Разрешите мне перейти к разделам III и IV Обвинительного заключения. В этих разделах идет речь о военных преступлениях и о тех преступлениях, которые мы назвали, — и они действительно ими являются — преступлениями против человечности.
Я хотел бы прежде всего высказать некоторые соображения правового характера. Что касается военных преступлений, нет необходимости давать пространные пояснения по поводу закона, касающегося военных преступлений, так как закон достаточно ясен и не вызывает никаких сомнений. Эти преступления по своим масштабам ужаснее всего, что было известно до сих пор, но тем не менее их легко квалифицировать согласно уже существующим нормам международного права.
Совершенно очевидно также, что они подсудны как национальному, так и международному трибуналам. В данном случае полностью отсутствует применение обратной силы закона или принятие законов постфактум. В положении Устава о том, что те, кто несли основную ответственность за совершение этих ужасных деяний, должны нести индивидуальную ответственность, нет ничего нового. Правильно, что юристы и государственные деятели, которые в прошлом в Гааге и в других местах составляли кодекс законов и устанавливали обычаи, с помощью которых мир пытался смягчить жестокости войны и охранить от ее крайностей не участвовавшее в военных действиях мирное население, даже не могли себе представить подобных массовых убийств.
Но убийство никогда не перестанет быть убийством только потому, что жертвами его являются не один человек, а десятки миллионов. Преступления не перестают быть преступлениями потому, что они совершаются по политическим мотивам. Эти преступления многочисленны и многообразны. Нет смысле приводить здесь их подробный перечень. Они весьма различны по количеству жертв: умерщвление пятидесяти военнопленных, бежавших из шталага «Люфт-3»; уничтожение сотен коммандос и летчиков; тысячи умерщвленных заложников из числа гражданского населения; десятки тысяч моряков и пассажиров, погибших во время проведения кампании пиратских атак; сотни тысяч военнопленных, в особенности русских, гражданских лиц, умерших из-за лишений и жестокостей, которым их подвергали, если их сразу вообще не убивали, многие миллионы убитых сразу и жертв более медленного метода преднамеренного умерщвления голодом, 6 миллионов из которых были уничтожены лишь потому, что они принадлежали к еврейской нации или исповедовали еврейскую религию.
Одно лишь число жертв не может служить настоящим критерием преступности действия. Величие смерти, сочувствие к невиновному, ужас и отвращение перед лицом подлости, совершенной по отношению к человеку, созданному по образу и подобию божьему, — все это не может явиться объектом математического подсчета. Тем не менее в известной степени цифры имеют отношение к делу, потому что мы не рассматриваем здесь случайные проявления жестокости, которые, возможно, имеют место в ходе всякой войны.
Возможно, что война раскрывает лучшие черты в человеке, но в ней, несомненно, проявляются худшие его черты. Это не игра в крикет. В любой войне и, несомненно, в ходе и этой войны, причем безусловно с обеих сторон, было совершено множество жестокостей и зверств. Эти жестокости должны были казаться ужасными тем, по отношению к кому они были совершены. Я не хочу ни извинять, ни преуменьшать их. Однако они были явлением случайным, неорганизованным и представляли собой отдельные действия отдельных людей. Мы рассматриваем здесь нечто совсем иное. Мы рассматриваем здесь систематические массовые организованные действия, совершенные в результате преднамеренных расчетов, произведенных в высших кругах.
Таким образом, главным военным преступлением как по размаху, так и по масштабу, в котором мы обвиняем этих людей, является нарушение наиболее твердо установленных и наименее противоречивых правил ведения войны, а именно правил о том, что мирное население не должно являться непосредственным объектом военных действий. Какое издевательство пытались немцы совершить над четвертой Гаагской конвенцией о законах и обычаях ведения войны, над Конвенцией, которая лишь формулировала то, что являлось уже прежде основным законом:
«Честь и права семейные, жизнь людей и частная собственность, так же как религиозные убеждения и отправления религиозных культов, должны быть уважаемы»
Убийства миллионов мирных жителей, совершаемые по приказу германского правительства, члены которого сидят здесь на скамье подсудимых, производимые на территориях, оккупированных военными частями, командиры которых сидят здесь на скамье подсудимых, независимо от того, были ли они совершены в ходе осуществления политики расового уничтожения, в результате или в связи с угоном на рабский труд, вследствие желания покончить с идейными и политическими руководителями стран, которые были оккупированы, или являлись частью общей политики террора, проводившегося путем массовых репрессий против мирных жителей и заложников, — эти убийства миллионов мирных жителей являются военными преступлениями. В такой же мере эти преступления можно считать преступлениями против человечности.
Воображение и ум, потрясенные ужасом этих действий, не в силах вложить эти величайшие в истории преступления в сухую формулу «военное преступление», употребляемую в учебниках. Тем не менее важно помнить, что именно таковы эти преступления. В основном, независимо от того, где они совершались и к какой расе или национальности принадлежали жертвы, — это были преступления против гражданского населения, совершенные вопреки законам войны вообще и законам военной оккупации в частности. Истина состоит в том, что массовые, преднамеренные, систематические убийства стали неотъемлемой частью хорошо укрепившейся и, по видимости, надежно защищенной системы военной оккупации. Никто не пытался оспаривать, что это является военным преступлением.
Однако были сделаны попытки оспаривать незаконность трех других видов действий, которые также инкриминируются этим людям: угона на рабский труд в Германию, преступлений на море в связи с подводной войной и расстрела бойцов коммандос. Разрешите мне кратко остановиться на этих вопросах.
Угон гражданского населения на рабский труд, безусловно, является преступлением как с точки зрения международных обычаев, так и с точки зрения общепринятых норм международного права, сформулированных в Гаагской конвенции. Статья 46 четвертой Гаагской конвенции предусматривает, что оккупирующая держава должна уважать «честь и права семейные» и «жизнь людей». Статья 52 той же Конвенции устанавливает, что «нельзя требовать от муниципалитетов и населения никаких услуг, кроме тех, которые необходимы для нужд оккупационной армии», и что «они должны находиться в соответствии с ресурсами страны и должны носить такой характер, чтобы не накладывать на население обязанности принимать участие в военных действиях против их родной страны».
