безупречным вождем нашей страны. Я воспитал для него молодежь, которая видела его таким, каким видел его я. Моя вина заключается в том, что я воспитал эту молодежь для человека, который был убийцей, который погубил миллионы людей... Каждый немец, который после Освенцима еще придерживается расовой политики, является виновным... Вот что я считаю своим долгом сегодня заявить».
В ходе настоящего процесса такие крики, продиктованные совестью, раздавались редко; значительно чаще, подражая вздорному тщеславию Геринга, подсудимые пытались оправдаться, ссылаясь на политический неомакиавеллизм, который якобы освобождает руководителей государства от всякой личной ответственности. Отметим только, что ничего подобного не записано нигде, ни в каком законе ни одной цивилизованной страны, а наоборот, акты произвола или посягательства на свободу личности, гражданские права и конституцию караются тем более строго, если они совершены государственным чиновником, высшим государственным служащим, и самому суровому наказанию должны быть подвергнуты сами министры (статьи 114 и 115 французского Уголовного кодекса).
Но ограничимся сказанным. Наше намерение заключается лишь в том, чтобы напомнить, что основные деяния, инкриминируемые подсудимым, деяния, о которых здесь говорилось, могут рассматриваться, взятые порознь, как нарушение уголовных законов внутреннего позитивного права всех цивилизованных стран и, кроме того, международного уголовного права. Таким образом, наказание за совершение каждого из этих действий не является необоснованным, напротив, даже если мы ограничимся данным предварительным анализом, то можно считать справедливыми наиболее суровые наказания.
Однако необходимо пойти еще далее, так как, несмотря на то, что анализ ответственности подсудимых в свете внутренних законов не опускает ни одного из преступных деяний, он является лишь первой, приблизительной стадией, которая позволит нам привлекать к суду подсудимых только как соучастников, а не как главных виновников. Мы не замедлим доказать, что они были действительно главными виновниками.
Мы надеемся достичь этого, развив три следующих положения:
1. Действия подсудимых являются элементами преступного политического плана.
2. Координация действий различных учреждений, во главе которых стояли эти люди, предполагает тесное сотрудничество между ними в целях осуществления их преступной политики.
3. Подсудимые должны быть осуждены в связи с тем, что они проводили эту преступную политику.
ДЕЙСТВИЯ ПОДСУДИМЫХ ЯВЛЯЮТСЯ ЭЛЕМЕНТАМИ ПРЕСТУПНОГО ПОЛИТИЧЕСКОГО ПЛАНА
Подсудимые занимались самой различной деятельностью. Политики, дипломаты, военные моряки, экономисты, финансисты, юристы, публицисты или пропагандисты — они представляют почти все формы государственной и общественной деятельности. Однако без затруднений можно определить связь, объединяющую их. Все они поставили на службу гитлеровского государства все, что у них есть самого лучшего или самого худшего. В определенной мере они представляли собой мозг этого государства. Взятые порознь, они не являлись мозгом всего государства. Тем не менее ни у кого не вызывает сомнений, что каждый из них являлся важной частью этого мозга. Они замыслили политику государства. Они хотели, чтобы мысль их претворялась в действие, и все почти в равной степени этому способствовали. Это справедливо как в отношении Гесса, Геринга — профессиональных политиканов, которые признали, что они никогда не имели другой профессии, нежели агитатор или государственный деятель, так и в отношении Риббентропа, Нейрата, Папена — дипломатов при этом режиме; Кейтеля, Иодля, Деница или Редера — военных; Розенберга, Штрейхера, Франка, Фрика — мыслителей (впрочем, можно ли их так называть?), выразителей идеологии режима; Шахта, Функа — финансистов, без которых режим обанкротился бы и рухнул под ударами инфляции до того, как было начато перевооружение, юристов — таких, как Франк; публицистов и пропагандистов — Фриче и того же Штрейхера, преданно служивших делу распространения общей идеи; технических специалистов — Шпеера и Заукеля, без которых идея никогда бы не была так претворена в действие, как это произошло; полицейских, — например, Кальтенбруннера, который с помощью террора подчинял умы; либо просто гаулейтеров — Зейсс-Инкварта, Шираха или снова Заукеля — администраторов, должностных лиц и в то же время политиканов, которые облекли в конкретные формы общую политику, намеченную всей совокупностью государственного и партийного аппарата.
Я знаю, что тень отсутствующих витает над этим залом, и сегодняшние подсудимые напоминают нам об этом беспрестанно... «Гитлер хотел, Гиммлер хотел, Борман хотел, — говорят они. — Я лишь повиновался». А защитники наперебой раздувают это! Гитлер — чудодейственный тиран, фантазер- фанатик, навязывающий свою волю с неотразимой сверхъестественной силой. Это слишком примитивно. Это слишком общее утверждение.
Нет человека, который был бы полностью невосприимчив к советам, внушениям, влияниям, и Гитлер не был исключением. Это неопровержимо явствует из всего судебного разбирательства, которое позволяет нам догадываться о борьбе различных влияний, разыгрывавшихся в окружении этого «великого человека». Плелись коварные и скрытые интриги, распространялась клевета — и порой во время судебного разбирательства это заставляло нас думать о небольших дворах эпохи итальянского Возрождения. Здесь было все, вплоть до убийства. Разве Геринг до того, как он сам впал в немилость, не избавился от Рема и Эрнста, вступивших в заговор не против своего хозяина, а против него, как сообщил нам об этом свидетель Гизевиус. Такое воображение, такое упорство, когда речь идет о зле, а также такая эффективность — все это показывает нам, что Гитлер не был уж так нечувствителен по отношению к действиям и интригам в своем окружении. Какая жалость, что такие интриги не использовались для доброго дела!
Относительно того, насколько Гитлер поддавался влияниям, мы слышали прямое свидетельское показание — это показание Шахта, указавшего, помимо этих людей, и на германскую толпу, в которой все разжигали нездоровые страсти и стремились уничтожить всякое собственное суждение.
Разве Шахт не сказал во время судебного заседания о Гитлере:
«Я полагаю, что сначала у него не было совершенно дурных наклонностей; без сомнения, он думал, что желает добра, но мало-помалу он пал жертвой поклонения, которое внушал толпе, ибо тот, кто начинает с развращения толпы, кончает тем, что сам бывает развращен ею. Подобные отношения между вождем и тем, кто ему подчиняется, приводят к тому, что он подчиняется инстинктам толпы, чего должны стараться избегать все политические вожди».
Итак, в чем же заключалась основная идея, которая была в основе всего этого? Бесспорно, она заключалась в завоевании жизненного пространства всеми способами, даже самыми преступными.
В тот период, когда Германия оставалась еще разоруженной и следовало соблюдать осторожность, Шахт, находясь на стороне Гитлера, требовал колоний — мы помним это из свидетельских показаний Гиршфельда, но Шахт скрывал, он часто маскировал эту основную идею государственного аппарата, в который входил, и нам было бы труднее разоблачить эту основную идею, если бы к нам не пришла на помощь вызывающая смущение откровенность «великого человека», поведавшего миру еще 10 годами ранее все свои бредовые планы.
Действительно, мы читаем в «Майн кампф» (выдержка со стр. 641, первая цитата):
«Следовательно, германская нация может защитить свое будущее только в качестве мировой державы. В течение более двух тысячелетий защита интересов нашего народа, а именно так нам следует обозначить нашу более или менее успешную деятельность в сфере международных отношений, являлась мировой историей. Мы сами являлись свидетелями этого факта: гигантская борьба стран в 1914—1918 годах являлась только борьбой германского народа за свое существование на земном шаре, но мы отнесли событие этого типа к категории мировой войны.
Германский народ вступил в эту борьбу в качестве предполагаемой мировой державы. Я говорю здесь «предполагаемой», потому что в действительности она таковой не являлась. Если бы в Германии в 1914 году было бы иное соотношение между размером территории и численностью населения, то Германия действительно была бы мировой державой, и война, помимо всех других факторов, могла бы завершиться
