прислушаться. Непонятно, почему госпожа Макиока позволяет своей сестре вести себя так, как ей заблагорассудится. По нынешним временам не только девушки из аристократических семей, но, наверное, даже принцессы не позволяют себе такого высокомерия. Или она считает, что госпожа Юкико лучше любой принцессы?
Сатико подозревала, что Итани частично приписывает г-же Ниу свои мысли. Как ни обидно было ей выслушивать эти обвинения, она понимала, что возразить нечем. Однако, выговорившись до конца, Итани сменила гнев на милость и перешла на более миролюбивый тон. Заметив, что Сатико совсем приуныла, она сказала: «Ну полно, полно. Никакой особой трагедии не произошло. Не знаю, как госпожа Ниу, но я по- прежнему к вашим услугам».
После этого Итани вдруг заговорила о пятне над глазом у Юкико. Господин Хасидэра, оказывается, его совершенно не заметил, радостно сообщила она, а ведь он как-никак видел госпожу Юкико целых три раза. Он очень удивился, когда дочка сказала ему, что разглядела на веке у госпожи Юкико сероватое пятнышко. «Таким образом, — заключила Итани, — на этот счёт вы можете быть абсолютно спокойны. Как видите, пятно никого уже не волнует».
Сатико не стала рассказывать мужу о происшествии в Кобэ. Это могло лишь восстановить его против Юкико. Тэйноскэ же, в свою очередь, ничего не говоря жене, написал Хасидэре письмо.
Он искренне сожалеет о случившемся, писал Тэйноскэ. Отдавая себе отчёт в том, что ничего исправить невозможно, он тем не менее считает своим долгом кое-что объяснить г-ну Хасидэре. Возможно, г-н Хасидэра полагает, что они с женой стремились просватать Юкико вопреки её воле. Это далеко не так. Юкико не только не питает к нему неприязни, но, напротив, — и это он заявляет с полной ответственностью — искренне расположена к нему. Если она позволила себе некоторую холодность и сдержанность, то это объясняется ничем иным, как робостью и стыдливостью. Человеку со стороны эти качества могут показаться смешными в тридцатитрехлетней женщине, но тем, кто хорошо её знает, совершенно очевидно, что иначе повести себя она не могла. В юные годы она была ещё более застенчивой. Но, разумеется, это ни в коей мере не может служить ей оправданием и нисколько не умаляет её вины перед г-ном Хасидэрой.
В своё время, говорилось далее в письме, Тэйноскэ взял на себя смелость утверждать, что Юкико не относится к категории людей унылых и замкнутых, что по натуре она живая и жизнерадостная. Он не отступается от этих слов и теперь, однако полностью согласен с тем, что в её возрасте полагается уже иметь представление о том, как следует разговаривать по телефону. Она повела себя как человек дурно воспитанный, и г-н Хасидэра имеет всё основания гневаться и считать, что она не достойна быть его женой. Вне всякого сомнения, она не выдержала испытания, и со стороны Тэйноскэ было бы величайшей дерзостью просить г-на Хасидэру изменить своё решение.
Как это ни прискорбно, причина происшедшего коренится, по-видимому, в неправильном воспитании, которое не позволяет Юкико идти в ногу со временем. В какой-то мере в этом виноваты обстоятельства её жизни: она была ещё девочкой, когда умерла мать, и не успела повзрослеть, когда лишилась отца, — но немалая доля вины, конечно же, лежит на Тэйноскэ и Сатико.
Вполне возможно, продолжал Тэйноскэ, что он в чем-то переоценил свояченицу, но просит поверить ему в одном: сколь ни велико было его желание видеть Юкико женою г-на Хасидэры, он не стал бы ради этого прибегать к заведомой лжи. Он уверен, что г-н Хасидэра вскоре найдёт себе достойную супругу, что рано или поздно судьба Юкико тоже устроится и что когда-нибудь они смогут забыть о произошедшем между ними недоразумении и стать друзьями. Для него было огромной радостью познакомиться с г-ном Хасидэрой, и он не может не испытывать горечи при мысли о том, что лишился возможности хотя бы изредка проводить время в его приятном обществе.
Таково в общих чертах было содержание письма Тэйноскэ, на которое Хасидэра тотчас же прислал вежливый ответ. Он очень тронут тёплым письмом г-на Макиоки, однако никак не может согласиться со словами о том, что г-жа Юкико якобы получила неправильное воспитание. Напротив, в том, что она в свои годы сумела сохранить девическую чистоту и непосредственность и не желает приспосабливаться к современных нравам, и заключается главное достоинство и обаяние её натуры.
По его глубокому убеждению, супругом г-жи Юкико должен стать человек, способный оценить высокие качества её души и считающий своим долгом всячески оберегать и лелеять их. К несчастью, сам он, скучный и неотёсанный провинциал, не наделён подобной тонкостью чувств. Поэтому он и пришёл к выводу, что с ним г-жа Юкико не была бы счастлива, и был вынужден отказаться от брака с нею.
Он глубоко сожалеет, если позволил себе когда-либо отозваться о г-же Юкико несправедливо резко, и искренне благодарит семейство Макиока за доброе расположение, которым оно его удостоило. Царящая в их доме атмосфера покоя и согласия способна любого повергнуть в зависть. Не удивительно, что, живя в такой семье, г-жа Юкико оказалась наделённой столькими совершенствами…
Письмо Хасидэры было написано, как и подобает, кистью на японской бумаге и хотя не вполне следовало канонам эпистолярного стиля, никто не мог бы придраться к этим тщательно продуманным фразам.
Во время совместной прогулки по Кобэ Сатико выбрала для дочери Хасидэры блузку и попросила вышить на ней её инициалы. Блузку доставили в Асию вскоре после того, как переговоры о сватовстве прервались. Но не послать уже обещанный подарок было бы странно, и Сатико решила передать его Хасидэре через Итани. А недели две спустя, когда Сатико пришла к Итани делать причёску, та вручила ей небольшой свёрток: «Это вам от господина Хасидэры».
Вернувшись домой, Сатико развернула подарок — это была шёлковая кофточка, купленная в знаменитом киотоском магазине «Эриман». И по рисунку, и по размеру она идеально подходила для Сатико — судя по всему, её выбрала по просьбе Хасидэры г-жа Ниу. Этот ответный подарок лишний раз доказывал, что Хасидэра — в высшей степени пристойный и щепетильный человек.
Но какой след оставили минувшие события в душе у Юкико? Внешне она держалась вполне беспечно и, казалось, не чувствовала себя особенно виноватой перед зятем и сестрой. Возможно, она не хотела открыто проявлять своих чувств из гордости, но вчуже её поведение можно было расценить только так: она благодарна Сатико и Тэйноскэ за всё их старания, но, коль скоро её сочли недостойной только потому, что у неё такой характер, а не иной, горевать и жалеть о чем-либо она не намерена.
Сатико понимала, что теперь уже поздно выказывать сестре своё недовольство, и постепенно у них с Юкико восстановились прежние отношения, но всё же затаённая обида нет-нет да и давала о себе знать. Сатико была бы рада отвести душу с Таэко, но, к сожалению, та не появлялась в Асии уже третью неделю. В последний раз она была здесь в начале марта, как раз на следующий день после «рокового» звонка Хасидэры. Сатико сказала ей, что из этого сватовства тоже скорее всего ничего не получится, и она вскоре ушла, очень огорчённая.
Когда Итани или г-жа Ниу спрашивали её о Таэко, Сатико, подозревая, что им давно уже всё известно, старалась отвечать как можно более уклончиво. Ей не хотелось давать этим сплетницам дополнительную пищу для разговоров, но в то же время она понимала, что должна быть готова к тому, чтобы в случае, если зайдёт речь о связи Таэко с Окубатой, прямо заявить: семья Макиока порвала с ней всякие отношения. Но теперь всё эти предосторожности были уже ни к чему, и Сатико испытывала непреодолимое желание повидаться с сестрой.
Однажды утром Сатико и Юкико сидели в столовой и разговаривали. «Куда же пропала Кой-сан? Надо бы ей позвонить», — сказала Сатико — и как раз в эту минуту в комнату заглянула О-Хару. Она, как обычно, ходила провожать Эцуко в школу, но отсутствовала, должно быть, часа три. Убедившись, что никого, кроме сестёр, в комнате нет, она осторожно подошла к ним и тихим шёпотом проговорила:
— Кой-сан больна.
— Больна? Что с ней?
— Расстройство кишечника, а может быть, даже дизентерия.
— От неё звонили? Да.
— И ты была у неё?
— Да… То есть…
— Кой-сан у себя на квартире? — спросила Юкико.
— Н-нет… — неуверенно произнесла О-Хару и потупилась.
