— Наверно, его убили, — сказал Турин — перед матерью он сдержал слезы, — если бы он был жив, никто не смог бы удержать его. + — Думается мне, что все это неправда, сын мой, — ответила Морвен.

Время шло, и Морвен все больше тревожилась за Турина, наследника Дор-ломина и Ладроса — ведь лучшее, что ждало его в ближайшем будущем — это рабство у вастаков. И вспомнила она свой разговор с Хурином, и обратилась мыслями к Дориату. Она наконец решилась втайне отослать туда Турина и просить короля Тингола приютить мальчика. Размышляя над этим, она все время слышала голос Хурина: 'Уходи скорее! Не жди меня!' Но ей подходит время рожать, а? дорога трудна и опасна, [чем дальше, тем хуже.] И в сердце Морвен, помимо ее воли, все еще таилась обманчивая надежда: в глубине души она чуяла, что Хурин жив, и бессонными ночами ждала, ждала услышать его шаги, а задремав, просыпалась — ей мерещилось, будто во дворе заржал Аррох, конь Хурина. И, наконец, хотя Морвен была не против, чтобы сына ее воспитали в чужом доме, по обычаю тех времен, ей самой гордость еще не позволяла жить на чужих хлебах, пусть даже у короля. И потому она заставила утихнуть голос Хурина — или память о нем. И так сплелась первая нить судьбы Турина.

Когда Морвен решилась наконец отправить сына, Год скорби уже близился к концу — наступила осень. Поэтому Морвен торопилась исполнить задуманное: дороги скоро станут непроходимыми, а до весны Турина могут отнять у нее. По лесу бродили вастаки и вынюхивали, что происходит в доме. Поэтому однажды Морвен неожиданно сказала Турину:

— Отец не возвращается. Значит, ты должен уйти отсюда, и как можно скорее. Он так хотел.

— Уйти? — воскликнул Турин. — Но куда же мы пойдем? За Горы?

— Да, — ответила Морвен. — За Горы, на юг. Может быть, там еще можно спастись. Но я не говорила «мы», сын мой. Тебе нужно уйти, а я должна остаться.

— Я не могу один! — воскликнул Турин. — Я не оставлю тебя! Почему нам не уйти вместе?

— Я не могу, — ответила Морвен. — Но ты не один пойдешь. Я пошлю с тобой Гетрона, а может, и Гритнира тоже.

— А Лабадала? — спросил Турин.

— Нет, — сказала Морвен. — Садор хромой, а дорога трудная. Ты мой сын, и дни теперь жестокие, так что скажу прямо: ты можешь погибнуть в пути. Зима близко. Но если ты останешься, случится худшее: ты станешь рабом. Если хочешь вырасти мужчиной, если хочешь дожить до лет воина — наберись мужества, и сделай, как я сказала.

— Но с тобой же останется только Садор, и слепой Рагнир, и старухи! — сказал Турин. — Отец же сказал, что я наследник Хадора! А наследник должен остаться в доме Хадора и защищать его. Вот теперь я жалею, что отдал нож!

— Наследник должен бы остаться, но не может, — возразила Морвен. — Но когда-нибудь он вернется. Мужайся! Я приду к тебе, если станет хуже. Если смогу.

— Но как же ты найдешь меня в глуши?! — воскликнул Турин; и, не выдержав, вдруг разрыдался.

— Будешь хныкать — враги тебя найдут, а не я, — отрезала Морвен. — Но я знаю, где тебя искать — если ты доберешься туда и останешься там. Я постараюсь прийти туда, если смогу. Я посылаю тебя в Дориат, к королю Тинголу. Не лучше ли быть гостем короля, чем рабом?

— Не знаю, — всхлипнул Турин. — Я не знаю, что такое раб.

— Я затем и отсылаю тебя, чтобы ты не знал этого, — сказала Морвен.

Она поставила Турина перед собой и долго смотрела ему в глаза, словно пыталась разгадать какую-то загадку.

— Тяжело, Турин, тяжело, сынок, — произнесла она наконец. — Не только тебе тяжело. Трудно мне решать, что делать в эти злые времена. Но я поступаю так, как считаю правильным — а иначе разве рассталась бы я с тем, что мне дороже всего на свете?

И они больше не говорили об этом. Турин расстался с матерью в горе и недоумении. Утром он побежал к Садору. Садор колол лучину на растопку. Дров у них было мало — они боялись уходить далеко от дома. И теперь Садор стоял, опершись на клюку, и смотрел на недоделанный трон Хурина, задвинутый в угол.

— Придется и его пустить на дрова, — сказал он. — Теперь приходится думать лишь о самом насущном.

— Не надо, не ломай его пока, — попросил Турин. — Может, отец еще вернется — он обрадуется, когда увидит, что ты сделал, пока его не было.

— Пустая надежда хуже страха, — сказал Садор. — Надеждами зимой не согреешься.

Он погладил резную спинку, и вздохнул.

— Зря только время тратил, — сказал он. — Правда, не могу сказать, что провел его плохо. Но такие безделушки недолговечны. Видно, вся польза от них — что делать их радостно. Так что, пожалуй, верну я тебе твой подарок.

Турин протянул руку, но тут же отдернул.

— Мужи не берут обратно своих даров.

— Но ведь он же мой? — спросил Садор. — Разве я не могу отдать его, кому захочу?

— Можешь, — ответил Турин, — но только не мне. А потом, почему ты хочешь его отдать?

— Мало надежды, что он пригодится мне для достойного дела, — вздохнул Садор. — Теперь Лабадала ждет лишь рабская работа.

— А что такое раб? — спросил Турин.

— Раб — это бывший человек. С ним обращаются, как со скотиной. Его кормят, только чтобы он не умер, живет он только затем, чтобы работать, а работает только под страхом побоев или смерти. А эти головорезы — они могут избить или убить просто для забавы. Я слышал, что они отбирают самых быстроногих юношей и травят их собаками. Да, они лучше учились у орков, чем мы — у Дивного народа.

— Теперь я понимаю, — сказал Турин.

— То-то и горе, что тебе приходится понимать такие вещи — в твои-то годы, — сказал Садор. Тут он заметил изменившееся лицо Турина.

— Что ты понимаешь?

— Почему мама отсылает меня, — ответил Турин, и глаза его наполнились слезами.

— А-а, вот оно что! — кивнул Садор. — Чего же она ждала-то? — пробормотал он себе под нос. Но вслух сказал:

— По-моему, плакать тут не о чем. Только больше не рассказывай о том, что задумала твоя мать — ни Лабадалу, ни кому другому. В наше время и у стен бывают уши, и это не уши друзей.

— Но мне же надо поговорить с кем-нибудь! — воскликнул Турин. — Я тебе всегда все рассказывал. Я не хочу уходить от тебя, Лабадал. И из дома, от мамы не хочу уходить.

— Но если ты останешься, — возразил Садор, — дому Хадора скоро придет конец — теперь ты, наверно, понимаешь это? Лабадал не хочет, чтобы ты уходил. Но Садор, слуга Хурина, будет рад знать, что вастакам не добраться до сына Хурина. Ну-ну, ничего не поделаешь, приходится прощаться. Может, возьмешь мой нож на память?

— Нет! — сказал Турин. — Мама посылает меня к эльфам, к королю Дориата. Там мне другой нож дадут, такой же. А тебе, Лабадал, я ничего прислать не смогу. Я буду далеко, и совсем-совсем один.

И Турин разрыдался. Но Садор сказал ему:

— Это что такое? Разве это сын Хурина? Я слышал, как сын Хурина однажды сказал: 'Когда я стану большой, я пойду служить эльфийскому королю'.

Тогда Турин вытер слезы и сказал:

— Хорошо. Раз сын Хурина так сказал, он должен сдержать слово. Я пойду. Только почему-то, когда я говорю, что сделаю то-то и то-то, потом все выходит совсем не так, как я думал. Мне теперь не хочется идти. Я постараюсь больше не говорить таких вещей.

— Да, так будет лучше, — сказал Садор. — Все так учат, но мало кто так поступает. Не загадывай вперед. Нынешнего дня больше чем достаточно.

И вот Турина собрали в дорогу. Он простился с матерью и втайне отправился в путь с двумя провожатыми. Но когда спутники Турина велели ему взглянуть в последний раз на дом отца своего, боль расставания пронзила Турина, словно острый меч, и мальчик вскричал:

Добавить отзыв
ВСЕ ОТЗЫВЫ О КНИГЕ В ИЗБРАННОЕ

0

Вы можете отметить интересные вам фрагменты текста, которые будут доступны по уникальной ссылке в адресной строке браузера.

Отметить Добавить цитату
×