– Это ведь не твой пиджак?

– Это пиджак Фрэда, – сообщает Биби.

Так зовут человека, давшего Луизе номер Стэнова мобильника. Интересно, пиджак я у него спер или как? Не то чтобы это походило на мое обычное поведение, но ведь и я вчера на себя обычного не походил.

В голове моей вдруг возникает новая картина. Я вспоминаю ветер с дождем, хлеставшим, когда мы покидали прием Осано. Двери пивного бара, из которого нам предстояло выйти, отделяли от ожидавшего нас лимузина пятьдесят футов сплошного ливня. Мы топтались в дверях, и Биби обеими руками обнимала меня за поясницу. Дождь окрашивал порывы ветра в синевато-серые цвета, наполняя воздух драконами из японских комиксов. Кто-то набросил мне на плечи пиджак, прикрыв заодно и Биби.

Если пиджак принадлежит Фрэду, значит, Фрэд его на нас и набросил.

Я все еще держу пистолет в руке.

– И что мне с ним делать?

– Верни Фрэду, – говорит Биби. – Джанни, у тебя нет сигареты?

Голос ее так спокоен. Трудно сказать, то ли она относится к огнестрельному оружию со свойственной американцам беззаботностью, то ли ее научили этому мирному тону на каких-нибудь курсах психотерапии или самоусовершенствования. А может быть, сигареты для нее важнее опасных для жизни ситуаций.

Я говорю ей, что никакого Фрэда не знаю.

– Да знаешь, конечно, – отвечает она. – Убрал бы ты его куда-нибудь, а?

Я киваю. Иду в ванную, беру самое маленькое полотенце и заворачиваю пистолет. Сбоку у него что-то вроде скользящей задвижки, предохранитель, наверное, но прикасаться к ней мне не хочется. Надеюсь, завернутый, он не выпалит ни с того ни с сего.

Одежда моя отыскалась под ванной, за одной из ее львиных лап. Когда я, приняв душ и почти одевшись, возвращаюсь в спальню, Биби с Осано уже спокойно покуривают. Я снимаю трубку телефона у кровати. Осано оборачивается ко мне:

– Скажи сестре, что мне нужно с ней поговорить.

Звоню сладкоголосой дежурной и прошу соединить меня с Луизой Гринхол. Французский мой она понимает, но переспрашивает фамилию; я сооружаю нечто вроде «Грин'ах» с подобием мягкого магрибского покашливания в конце. Раздается щелчок – меня соединяют, – затем шесть длинных гудков. Для гостиничного номера, в котором невозможно удалиться от телефона дальше чем на три скачка, что-то долговато. Я почти уже вешаю трубку, ей остается проплыть до рычага от силы миллиметр, когда на том конце отвечает женщина.

Выговор у нее североевропейский, это все, что о нем можно сказать. Я знаю, как быстро сестра перенимает любой акцент, однако со времени последнего нашего разговора прошло всего-навсего полчаса. Спрашиваю Луизу.

– Луиза идет, да?

Видимо, это означает, что мне следует подождать. Минуты две-три я держу трубку, пошаркивая босой ступней по шелковистому шерстяному ковру. На мне почти вся моя одежда плюс пиджак Фрэда с моей записной книжкой в одном кармане и мобильником Стэна в другом. Завернутый в полотенце полуавтоматический пистолете никелевыми накладками засунут справа под мышку. Туфель вот, правда, нет. Не знаю, куда они подевались.

Биби сидит на кровати, обнимая подушку, чтобы не то согреться, не то прикрыться. Осано оседлал стул, отодвинув его от письменного стола. Орать он уже перестал. Возможно, Биби своим ровным терапевтическим тоном пыталась успокоить не столько меня, сколько его.

А может, Осано утихомирил дымок ее сигареты. Одеваясь, я через открытую дверь ванной слышал их разговор. Осано расспрашивал Биби о последних нью-йоркских новостях – об американских дизайнерах, в особенности о тех, что везут коллекции в Париж. Биби отвечала околичностями, обтекаемыми фразами типа: «Том, похоже, действительно нашел свой стиль. Говорят, некоторые его вещи очаровательны»; или: «Марк это Марк, ты же знаешь, у него глаз наметанный».

А если послушать Осано, начинает казаться, будто главная беда других дизайнеров в том, что они моложе его. Осано хоть и кивает, соглашаясь с Биби, но ловко вставляет замечания вроде: «Как подумаешь, что он, в его-то годы, уже начал дудеть в одну и ту же дуду…», и обращает ее нейтральные фразы в осуждающие. Биби, например, говорит о ком-то, что он человек новый, а Осано добавляет: «Да, зрелости им не хватает». А услышав, что показ коллекции Паффом Дэдди «Шон Джон» будет вживую транслировать телевидение, Осано напрягается, но произносит только: «Будем надеяться, что он сейчас не в тюрьме». У меня такое чувство, что Осано мог бы, если б захотел, сказать куда больше. Во всей красе его стервозность обнаруживается, когда он отзывается об одном дизайнере как о «несостоявшемся мальчике по вызовам, слишком уродливом, чтобы торговать своей задницей».

Осано начинал совсем молодым, ему в то время было всего на пару лет больше, чем мне сейчас. Когда Луиза два года назад стала выступать в его показах, я порылся в книгах по дизайну одежды и нашел фотографии его коллекций семидесятых годов. В них присутствовала распаленная чувственность – качество, которое Осано впоследствии, похоже, утратил. Он использовал африканские орнаменты, экзотические меха и перья, надевал на своих манекенщиц парики с растами и негритянскими косичками. В весенне-летних коллекциях было полным-полно бикини и головных повязок, разрисованных тропическими цветами. Для осенне-зимних он создавал африканские балахоны с огромными тюрбанами или шелковые, с разрезами до бедер, открывавшими взгляду белье в зебровую полоску. Его манекенщицы смахивали на Бианку Джаггер, Дайану Росс или Донну Саммер, воплощая, соответственно, идеи Осано по части высокой моды, прет-а- порте и смешанных коллекций. Мешанина влияний выплескивалась за пределы эклектики, однако коллекции Осано переполняло чувство, пусть даже то было чувство двадцатипятилетнего помешанного на черных женщинах итальянца, которому сколько баб ни дай, все будет мало.

Теперешние его коллекции делает словно бы совсем другой человек. Возможно, у Осано в конце концов выдохся половой инстинкт, возможно, ему просто стало неинтересно. То, что он с трудом отличает мужчину от женщины, его, видимо, не заботит. Но возврат к моделям семидесятых уже невозможен: его полосатые негритянские хламиды определенно были ошибкой.

Из трубки наконец вырывается рявканье Луизы:

– Ты, я смотрю, не торопишься. В чем дело?

– Забыл, в каком ты номере.

– Четыре, один, шесть.

И тут я слышу голос женщины, с которой говорил чуть раньше. Не знаю, всерьез ли Осано уверял меня, что Луиза подалась в лесбиянки. Но сестра, когда она в последний раз звонила домой, рассказывала о модели по имени Аманда ван Хемстра, и я теперь вспоминаю, что Осано вломился в наш номер, разыскивая Аманду.

Луиза хрипит:

– Отвяжись от меня, манда!

Это она не мне. Собственно, разговор со мной она закончила. Когда я вешаю трубку, из нее доносится какой-то непонятный грохот.

Я выбегаю из номера и несусь по коридору, проскальзывая босыми ногами по разделяющим ковры участкам деревянного пола. Уже на лестнице четвертого этажа я слышу сестру, рычащую:

– Да плевать мне на это! Не лезь ты ко мне со своими убогими, замудоханными передрягами!

Толчком распахиваю дверь. Луиза в старомодном пеньюаре, словно выдернутом из фильма тридцатых годов. Этакая подружка гангстера – зубчатое декольте ее спускается так низко, что видна косточка между грудями. Для полноты образа лицо разукрашено потеками туши, смазанной с ресниц вместе со слезами. Если бы я развернул пистолет, то пришелся бы в этой сцене в самую пору. Я умею подворачивать верхнюю губу точь-в-точь как Хамфри Богарт. Но я лишь замираю на пороге, слушая, как Луиза поносит другую женщину, поносит на все корки.

Я ожидал, что женщина эта попытается смыться, но ей, видать, все до лампочки. На сестру она и не глядит – отворачивается от нее, присаживается у туалетного столика, маленькими глоточками прихлебывая шампанское прямо из бутылки. Луиза замолкает, оборачивается к двери и, прежде чем взгляд ее обретает осмысленность, некоторое время смотрит сквозь меня. Затем хватается за ворот пеньюара, стягивает его до

Вы читаете Белые мыши
Добавить отзыв
ВСЕ ОТЗЫВЫ О КНИГЕ В ИЗБРАННОЕ

0

Вы можете отметить интересные вам фрагменты текста, которые будут доступны по уникальной ссылке в адресной строке браузера.

Отметить Добавить цитату
×