Загрузка...

Планктон Платон

Мы вчера убили послезавтра

Часть I

Беда!

Директор московской гимназии для одаренных детей имени Моники Левински Арон Моисеевич Прокопенко помешивал ложечкой чай в фарфоровой чашке и мучительно выбирал, чем заняться сегодня после работы. Выбор сводился к следующему: можно было задержаться на работе и ознакомится с присланным из Министерства согласия и образования планом учебно-воспитательной работы на следующий учебный 2053-54 год или попытаться склеить новенькую математичку Лизоньку. И, в соответствии с тем, насколько легко она склеится, провести с ней вечер либо в кафе за чашечкой кофе, либо дома за бутылочкой водки. Выбирал Арон Моисеевич недолго. Растянув лицо в улыбке, он залпом выпил чай, взял лежавший на столе учебный план и зашагал к сейфу, с тем, чтобы как минимум до завтра, а как максимум до лучших времен, забыть про этот злосчастный документ.

Арон Моисеевич аккуратно открыл сейф и начал пристраивать туда папку. В этот момент дверь его кабинета распахнулась и в кабинет без всякого стука и прочих атрибутов приличия ворвалась завуч по воспитательной работе Эльмира Эльдаровна Морозова. Ворвалась она с криком: 'Беда!'

Арон Моисеевич от неожиданности уронил папку на пол, быстро нагнулся и поднял ее, как попало запихал в сейф, и с удивлением посмотрел на завуча.

— Беда, Арон Моисеевич!

Снова возопила завуч, села на край стула и заревела. Не заплакала, не зарыдала, а именно заревела, как ревет проснувшаяся среди зимы и не обнаружившая у себя под боком медвежонка медведица.

Арон Моисеевич не на шутку перепугался, налил из диспенсера водички в пластиковый стаканчик и протянул завучу. Завуч попробовала сделать глоток, но расплескала почти всю воду, затем, вылила остатки воды на ладонь и протерла мокрой ладонью свое лицо.

Понемногу она приходила в себя. Арон Моисеевич стоял напротив и ждал. Через пару минут он дождался. Завуч медленно, подбирая слова, выдавила из себя:

— Беда, Арон Моисеевич. Сочинение. Годовое. Пятый 'В'.

Едва сказав это, она снова заревела. Арон Моисеевич взял ее под руку, и они быстрым шагом пошли по школьным коридорам в сторону пятого 'В'.

В пятом 'В' стояла гробовая тишина. Испуганные дети сидели за своими партами, словно вылепленные из воска. На их лицах застыло выражение тревоги и отчаянного непонимания. Молоденькая учительница с заплаканным лицом то открывала, то закрывала тетрадь. После каждого открывания она заглядывала в нее, как будто в надежде, что там что-то изменилось, затем всхлипывала и снова закрывала.

У доски, как ни в чем не бывало, стоял виновник случившегося, создатель чрезвычайной ситуации одиннадцатилетний пятиклассник Сема Кац. На доске была мелом выведена тема обязательного ежегодного сочинения: 'Мне стыдно, что я русский, потому что…'

Согласно традиции каждый год все дети в общеобразовательных школах Либеральной Евразийской Республики писали это сочинение. Чтобы прочесть самые лучшие из них на торжественном выпускном вечере. А лучшие из лучших со всей страны отправлялись в Москву и зачитывались на ежегодном съезде Либеральной партии после отчета министра политкорректности и толерантности перед делегатами съезда. Это была священная традиция, которой был не один десяток лет. На ней, как и на ежегодных покаянных шествиях в честь Дня Освобождения и Всенародного Покаяния, как и на благосклонности более развитых держав, зиждилось само существование Либеральной Евразийской Республики, раскинувшейся на просторах от Белоруссии до Японского Приморья вдоль и от Северного Ледовитого океана до Кавказского халифата поперек.

Арон Моисеевич с завучем вошли в класс. Молодая учительница, едва завидев их, бросила тетрадь на стол, закрыла лицо руками и выбежала в коридор, из которого долго доносился ее удаляющийся вой.

Арон Моисеевич с укором посмотрел ей вслед, но ничего не сказал, а лишь слегка покачал головой. Затем взял со стола тетрадь, открыл ее и начал читать откровения маленького Каца.

— Ты написал? — С укором спросил Арон Моисеевич.

— Я. — Спокойно ответил Сема.

— Вот только я не пойму, как же так? Сочинение у нас на тему: 'Мне стыдно, что я русский, потому что…', а ты пишешь, что тебе не стыдно.

— Ну, мне честно не стыдно.

Сема Кац до конца не понимал резонанса, который вызывают в головах руководства школы его слова. Арон Моисеевич, не так уж часто сталкивающийся с подобным вопиющим проявлением несознательности, пусть даже и у детей, старался действовать максимально осторожно. Он подошел к пятикласснику и нежно, по-отечески погладил его по курчавой голове.

— Как же так, Семушка? Нам всем стыдно. И мне стыдно, и Эльмире Эльдаровне стыдно, и ребятам стыдно. И тебе Семушка должно быть стыдно.

— Да не стыдно мне. — Гнул свое пятиклассник, не осознавая, к каким последствиям это может привести. — И вообще я не русский.

Завуч на этих словах медленно сползла по стенке, а Арон Моисеевич резко вспотел.

— Как не русский? — Опешил Арон Моисеевич. — Мы все русские. И я и Эльмира Эльдаровна и ты, Семушка. И вон ребята все.

Однако Сема твердо стоял на своем:

— Я не русский, я еврей. И мне не стыдно. Чего мне должно быть вместо русских стыдно? И вообще папа сказал, что мы скоро переедем жить в Еврейскую Автономию и поэтому…

— Сема! Сема, сейчас же прекрати! Считай, что я этого не слышал! Сема, ты русский и твоя Родина здесь, понимаешь? Ты, Сема, не достоин жить в другом месте. Мы, Сема и наши предки заварили всю эту кашу и тебе, Сема, ее расхлебывать. Нам, то есть. Понимаешь? — Арону Моисеевичу не хватало воздуха.

— Не понимаю. — Грустно сказал маленький Сема. Он действительно искренне не понимал, почему он, такой маленький мальчик, одиннадцатилетний Сема Кац, ни разу даже и не русский, должен расхлебывать какую-то кашу, которую заварили русские предки Арона Моисеевича и Эльмиры Эльдаровны.

Сема заплакал. Немного пришедшая в себя Эльмира Эльдаровна посмотрела сначала на мальчика, затем на Арона Моисеевича и замогильным шепотом прошелестела:

— Третий случай в этом году. Но если первые двое специально саботировали, потом раскаялись и прошли процедуру праведного очищения, то этому, похоже, действительно не стыдно.

'Тяжелый случай, — подумал Арон Моисеевич, — откуда они берутся? Вроде пацан из нормальной либеральной семьи, в детский сад ходил со всеми, книжки читает те же, что и все, учится хорошо. А вдруг ни с того ни с сего, раз и такое'.

Самому же Арону Моисеевичу было мучительно больно и стыдно за то, что он русский. По большому счету русской крови в нем было одна шестнадцатая, от прапрадеда, но Арон Моисеевич как человек образованный понимал, что и этого достаточно. Этой дурной крови достаточно и одной тысячной. Поэтому Арон Моисеевич искренне сожалел об этом. Ему было стыдно, что он русский. Каждый день он начинал и заканчивал, чувствуя эту тяжкую ношу. Ежемесячно на собраниях местной ячейки Либеральной партии они с товарищами клеймили друг друга страшными разоблачениями и разрывали себе мозг чудовищными

Добавить отзыв
ВСЕ ОТЗЫВЫ О КНИГЕ В ИЗБРАННОЕ

2

Вы можете отметить интересные вам фрагменты текста, которые будут доступны по уникальной ссылке в адресной строке браузера.

Отметить Добавить цитату