теперь над тобой самим будут колдовать другие специалисты».

Сзади подошел Баранов, положил руку на плечо:

– Ты цел, добрый волшебник?

– Почти. Синяк будет на жопе… и я уже не добрый.

– Так скоро?

Миша кивнул. На Баранова это не произвело особого впечатления. Вот уж с кем соревноваться по части цинизма будет совершенно бесполезно!

– Свои самобичевания, Миш, ты оставь для журналистов, а мне скажи по старой дружбе: мы спасем прекрасную принцессу или оставим ее гнить в каком-нибудь заброшенном подвале?

Михаил закрыл глаза, начал потирать веки.

– Я увидел какой-то берег… – произнес Михаил, потирая уставшие глаза, – воды много, противоположный берег очень далеко, но он виден… Он зеленый, там лес, но есть там кучка домиков, скорее всего садовых… Тебе это о чем-нибудь говорит?

– Что-то до боли знакомое, – кивнул Баранов. – Еще что-нибудь видишь?

– Шоссе у самого берега… Автобус с номером 60… Такой неповоротливый, грязный автобус…

– На садовых рейсах только такие и ездят.

– Вижу красный кирпичный домик… Колонку возле шоссе… Баба какая-то ведро тащит… – Миша напрягся. Он натолкнулся на самый важный элемент, который скорее всего укажет верный путь. Что-то это такое очень знакомое, что-то очень громкое… – Так… погоди секундочку.

– Да я-то погожу, – усмехнулся Баранов, – но, боюсь, Фиона наша не дождется…

Миша поднял руку, делая знак замолчать, несколько секунд постоял так, глубоко дыша. Баранов смотрел на него с едва заметной скептической улыбкой.

– Поезд, – наконец выдохнул Миша.

– Чего?

– Слышу поезд… Рядом железная дорога… Короче, ты понял? Озеро возле шоссе с рейсовым автобусом 60, колонка, домик из красного кирпича, железная дорога возле самого дома…

Баранов кивнул.

– Старик, тебе бы вместо джи-пи-эс работать…

– Перестань, я сделал все, что смог.

– Я понимаю. – Баранов обернулся к ментам, которые что-то выясняли с телевизионщиками и расставляли на дороге оранжевые конусы, освобождая одну полосу для проезда транспорта.

Маришка Садовская громко ругалась по телефону, успевая посылать куда-то далеко всех, кто лез к ней с расспросами, медики оказывали помощь пострадавшим. Людмила Кремер присела на траву возле насыпи, нюхала кусочек ваты и недобро посматривала в их сторону.

– Поезд какого цвета, не помнишь? – спросил Баранов.

– Помню.

– Ну?

– Красного…

Баранов широко улыбнулся:

– Вот с этого и надо было начинать, навигатор! Это ж скорый поезд на Москву.

– Ты знаешь, где это?

– А ты – нет?!

Михаил потер лоб. Действительно, как-то он упустил из виду, что сам может угадать это место.

– Черт…

– Именно! – Баранов открыл крышку сотового телефона, набрал номер. – Алло, братва! Дуйте в садовое товарищество «Любитель», осмотрите все дома и подвалы в квартале между железкой и бухтой водохранилища… Там еще шоссе и автобусная остановка. Понял? Возьмите медиков и валяйте. С вас коньяк!.. Ага, удачи, пацаны! – Он захлопнул крышку и посмотрел на Михаила: – Твое счастье, экстрасенс, что у меня тесть там домик построил. Я в этой бухте уже много лет купаюсь и загораю. Классное там место…

– А ты уверен, что я не ошибся?

Баранов хихикнул.

Михаил не ошибся. Катя была жива и вполне здорова, хотя и достаточно измотана. К удивлению врачей, проведших первый осмотр, не было на ней ни синяков, ни ссадин, ни следов от уколов и иных физических повреждений. Похоже, Иванов ее так и не тронул.

Позже, когда девушку напоили успокоительным, дали умыться, переодеться и посадили в комфортабельный автобус, с ней начали работать психологи. Катя довольно быстро пришла в себя и отвечала на вопросы спокойно и обстоятельно. Она подтвердила первые предположения врачей и оперативников: молодой человек в черной рубашке и черных брюках неоднократно спускался в подвал с вполне определенными намерениями, но дальше угроз и жалких попыток снять с нее джинсы и завалить на диванчик, стоявший в углу, дело не доходило. Очевидно, он сам боялся своих желаний – жаждал и страшился, как многие неуравновешенные и обладающие экстраординарными способностями личности. Пожалуй, Катя даже смогла бы оказать ему достойное физическое сопротивление, но колдун перед каждым «сеансом» что-то нашептывал ей, крутил перед лицом руками с длинными скрюченными пальцами, обкуривал вонючим дымом, и она быстро забывалась. Впрочем, Катя все видела и чувствовала, и она точно могла сказать, что несчастный парень с ней ничего ужасного не сотворил.

«Молодец, девчонка, – сказала потом женщина-психолог, что с ней работала. – Отличная устойчивая психика, хороший запас прочности. Она смогла бы выжить даже в более худших условиях, а тут, смотрите, почти пансионат – телевизор, туалет, умывальник, мягкая кровать, хорошая вентиляция. Только окон не хватает».

Раз в два-три дня колдун позволял ей подышать свежим воздухом. Девушка запомнила только, что он выводил ее на поверхность в темном углу какого-то сильно заросшего кустарником участка с выложенными из камня узкими дорожками, приковывал наручниками к торчащей из земли трубе, а сам садился рядом на березовую чурку, закуривал свои вонючие сигареты и рассказывал что-то о своей жизни. Она не прислушивалась, но кое-что все-таки запомнила и сделала свои выводы: парень, наверное, очень одинок и ему просто не с кем поговорить, хотя обычно он предпочитает слушать только себя и очень не любит, когда его прерывают; наверняка у него нет постоянной девушки или вообще никогда не было, поэтому он такой злой, нервный и иногда глаза его наливаются такой ненавистью ко всему, что Кате становилось по- настоящему страшно, но такие приступы напоминали скорее мимолетную тучу на небе, чем серьезную пасмурную погоду. Колдун почти не рассказывал о своей семье, только один раз упомянул, что родителей не помнит, а рос с бабушкой, которая много и неистово молилась, кланяясь какому-то ужасному распятию, висящему на стене… Его бросало в дрожь, когда он смотрел на него, и еще в детстве решил, что никому молиться не будет. Видимо, бабушка умерла, когда парень еще учился в школе, потому что дальше у него был интернат со всеми вытекающими отсюда последствиями. Словом, досталось несчастному в детстве по самое не балуйся… Это, конечно, его не оправдывает и так далее, но все-таки пожалеть его надо.

«Молодец, девчонка, просто молодец», – не уставала повторять психолог.

У Рустама Имрановича Шайдуллина, как оказалось, помимо всего прочего, случился еще и небольшой сердечный приступ. К счастью, положение его не было критическим, и он довольно быстро пошел на поправку. Михаил заглянул к нему в больницу, когда разрешили общение. Он купил в больничном ларьке сок, фрукты, поднялся в палату. Имранович лежал в двухместной палате один, солнце заливало унылое помещение, было очень душно. Михаил оглядел убранство – несвежее полотенце на дужке кровати, сиротливый стакан и полупустая бутылка минеральной воды на тумбочке – и пришел к выводу, что родственники сюда не заглядывают.

– Такие вот дела, коллега, – вздыхал Имранович, нехотя усаживаясь на кровати. – Лежим, кряхтим, стонем, разглядываем задницы медсестер… Тут очень неплохие сестрички, кстати. Жаль только, что дуры набитые, поговорить не о чем. С другой стороны, зачем с ними вообще о чем-то говорить…

И он грустно улыбнулся, глядя в окно.

Трудно было сказать, рад ли он гостю, но от разговора не уклонялся и от вкусной передачи не отказывался. Пожалуй, он все еще обижался на Мишу, хоть и старался этого не показывать, – в его

Вы читаете Ведьма
Добавить отзыв
ВСЕ ОТЗЫВЫ О КНИГЕ В ИЗБРАННОЕ

0

Вы можете отметить интересные вам фрагменты текста, которые будут доступны по уникальной ссылке в адресной строке браузера.

Отметить Добавить цитату
×