спустя они подняли головы, то закричали бы от радости, если бы могли, - паруса корабля висели складками и полоскались на ветру у мачт, корабль менял курс!

Все опустились на колени у весла, на котором развевалась,

как сигнал, куртка капитана Ронсевиля...

Наконец-то пришло спасение, оно пришло в самую последнюю минуту! Но нет, еще не спасение, а только надежда на близкое спасение. Багровый диск погрузился в море, тьма заволокла корабль. Но вот скоро донеслись ласкающие ухо звуки - скрип весел в уключинах. Все ближе, ближе, в тридцати шагах, но ничего не видно. Послышался голос: 'Эй, где вы?' С плота не могли ответить, распухшие языки отказывались служить. Лодка кружилась и кружилась вокруг плота, вот она отошла - о ужас! - потом опять вернулась, люди на лодке бросили весла: они совсем рядом, наверно, прислушиваются. Опять голос: 'Эй, где вы, морячки?' Капитан Ронсевиль едва слышно пролепетал: 'Шепчите громче, ребята! Ну, все разом!' Восемь глоток захрипели: 'Здесь!' Если их услышат - жизнь, если нет - смерть. Капитан Ронсевиль, когда очнулся на борту корабля, не мог вспомнить, что произошло после этой критической минуты. Заканчивая свой рассказ, Преподобный сказал:

- Лишь одно ничтожное мгновение плот был виден с корабля, только мгновение. И если бы это мимолетное мгновение ничего не принесло, судьба этих людей была бы решена. Настолько точно господь с первого дня сотворения мира предопределил все, что произойдет на земле. Когда солнце достигло в тот день кромки воды, капитан корабля сидел на палубе, читая молитвенник. Но вот он выронил его, наклонился поднять и случайно бросил взгляд на солнце. И как раз в этот момент далекий плот на один лишь миг показался на фоне багрового диска, весло с малюсеньким флагом резко обозначилось черной иглой на яркой поверхности. Но этот корабль, этот капитан и все, что свершилось в это мгновение, все это было предопределено на заре всех времен и должно было исполниться. Хронометр господа бога никогда не ошибается!

Наступило глубокое молчание, все задумались. Немного спустя тишину нарушил голос бледного и печального юноши.

- А что это такое, хронометр господа бога? - спросил он.

II

К обеду, в шесть вечера, за столом собрались все те же, с кем мы коротали время в разговорах на палубе и кого видели за утренним завтраком и ленчем, а накануне вечером за обедом. То есть три капитана, едущих как пассажиры, бостонский лавочник и бермудец, возвращающийся на свои острова, где он не был тринадцать лет; они сидели с правой стороны. Слева сидел Преподобный на почетном месте; бледный юноша рядом с ним; дальше я; рядом со мной старик бермудец, едущий на свои солнечные острова после двадцатисемилетнего отсутствия. Разумеется, капитан сидел во главе стола, напротив - казначей. Маленькая компания, но маленькие компании самые приятные.

На столе нет никаких сеток для посуды на случай качки; небо чистое, сияет солнце, на синем море едва заметная рябь. Что же сталось с четырьмя супружескими парами, тремя холостяками и жизнерадостным любезным доктором из сельского района Пенсильвании? Все они были на палубе, когда мы выходили из нью-йоркской гавани.

Вот объяснение. Я цитирую свой дневник:

'Четверг, 3 часа 30 минут дня. Плывем, миновали батарею. Большая компания - четыре супружеские пары, три холостяка и веселый, жизнерадостный доктор из пенсильванской глуши - очевидно, путешествуют вместе. Все, кроме доктора, сидят в шезлонгах на палубе.

Прошли мимо главного форта. Доктор принадлежит к числу людей, имеющих 'верное средство' от морской болезни. Он порхает по палубе, раздает его своим друзьям и говорит: 'Не бойтесь, я знаю это лекарство. Абсолютно верное, приготовлено под моим наблюдением'. Отважно принимает и сам дозу.

4 часа 15 минут. Две дамы капитулировали, несмотря на 'верное средство'. Они сошли вниз. У двух других признаки недомогания.

5 часов. Исчез один из мужей, за ним холостяк. Они были нагружены 'верным средством', когда поднялись с места, но достигли трапа без него.

5 часов 10 минут. Третья дама, два холостяка и еще один из мужей ушли вниз, имея свое собственное мнение о 'верном средстве'.

5 часов 20 минут. Плывем мимо карантинного пункта. 'Верное средство' одолело всех, кроме жены шотландца и изобретателя этого страшного лекарства.

Приближаемся к плавучему маяку. Жена шотландца покинула сцену, уронив голову на плечо стюардессы.

Выходим в открытое море. Исчез доктор!'

Разгром, видимо, окончательный; отсюда - поредевшая компания за столом с самого начала плавания. Наш капитан - важный и статный тридцатипятилетний Геркулес, его загорелая рука таких внушительных размеров, что, любуясь ею, забываешь о еде. Интересно, хватит ли шкуры теленка, чтобы одеть ее в перчатку? Общего разговора нет, гудят голоса отдельных собеседников. Ловишь брошенные тут и там фразы. Вот говорит бермудец, не бывший на родине тринадцать лет: 'Женщинам свойственно задавать тривиальные, не относящиеся к делу и назойливые вопросы, они любят переливать из пустого в порожнее'. Отвечает бермудец, отсутствовавший двадцать семь лет: 'Да, но представьте, у них логичные, аналитические умы, они умеют спорить. Вы заметили, они оживляются, как только в воздухе запахнет спором'. Ясно, это философы.

С тех пор как мы вышли из порта, машины нашего судна два раза останавливались на минуту-другую. Сейчас они опять стали. Бледный юноша задумчиво сказал:

- Ну вот, механик снова присел отдохнуть.

Тяжелый взгляд капитана, чьи мощные челюсти перестали работать, а поддетая на вилку картошка остановилась на полпути к открытому рту. Медленно и веско он спрашивает:

- Так вы полагаете, что механик крутит ручку и двигает судно вперед?

Бледный юноша, немного подумав, поднимает свои простодушные глаза и говорит:

- А разве нет?

Вот так мягко он нанес смертельный удар нашей беседе, и обед тянется к концу в задумчивом молчании, тишину нарушает только приглушенный плеск моря и сдерживаемый хруст жующих челюстей.

Покурив и прогулявшись по палубе, где качка не мешала нашим шагам, мы решили сыграть партию в вист. Мы спросили живую и расторопную стюардессу-ирландку, найдутся ли на судне карты.

- Еще бы, дорогой, конечно, есть. Колода, правда, не полная, да не так уж много карт затерялось, можно обойтись.

Я вспомнил, что у меня есть новая колода в сафьяновом футляре, который я положил в чемодан по ошибке, думая, что в нем фляжка с кой-какой жидкостью. Итак, несколько партий помогли нашей компании одолеть вечернюю скуку, и к шести склянкам по морскому времени, когда дается сигнал выключить свет, мы были готовы ко сну.

Сегодня я наслушался в курилке после завтрака всяких историй, по большей части это были рассказы старых капитанов-китобоев. Капитан Том Боулинг говорил без умолку. Он отличался, подобно многим болтунам, любовью к мелким подробностям, порождаемой уединенной сельской жизнью или жизнью на море при долгих плаваниях, когда нечего делать и сколько угодно свободного времени. Пустившись рассказывать и добравшись как раз до самого интересного места своей истории, он говорил: 'Значит, руль отказал, шторм гонит судно, оно несется вперед, прямо на айсберг, все затаили дыхание, окаменели, верхний рангоут сорвало, паруса - в клочья, валится мачта, за ней другая, все разнесло вдребезги, все падает, грохочет, только спасай голову, берегись! И вот бежит Джонни Роджерс, держит в руках вымбовку, глаза горят, волосы растрепало ветром... нет, постойте, это был не Джонни Роджерс... дайте подумать... кажется, Джонни Роджерса с нами в это плавание не было. Он плавал с нами один раз, это я прекрасно помню, и как будто подписал контракт на это плавание, но... но... был он с нами или нет... может, остался или что случилось...'

И так далее, все в том же духе, пока возбуждение не ослабело и никого уже не интересует, наскочило судно на айсберг или нет.

Продолжая разглагольствовать, он принялся разбирать достоинства судов, построенных в Новой

wmg-logo
Добавить отзыв
ВСЕ ОТЗЫВЫ О КНИГЕ В ИЗБРАННОЕ

0

Вы можете отметить интересные вам фрагменты текста, которые будут доступны по уникальной ссылке в адресной строке браузера.

Отметить Добавить цитату