непоследовательными, причина столь сильного перекоса в приоритетах ясна всякому, кто знаком с человеческой природой.{7} Большинство из нас чрезвычайно интересуются падениями других, особенно если этот грешок связан с прелюбодеянием. Даже когда мы признаем, что вмешиваемся не в свои дела, показываем нашу неотесанность и даже безнравственность, сдерживаться не просто. (Допустим, будучи в гостях у друга, вы зашли к нему в спальню и увидели раскрытый дневник. Вы прочитали слова: «Вчера у меня был секс с …». Хватит ли у вас сил и порядочности, чтобы закрыть дневник?)
На протяжении нескольких лет я задавал десяткам аудиторий вопрос: «Кто из вас считает, что общество имело право знать о романе кандидата в президенты Гари Харта и Донны Райс?» (Обнародование этого факта в «
Свой следующий вопрос я задаю только той части зала, которая ответила «нет»: «Будучи убежденными, что общество не имело права об этом знать, кто из вас отказывался читать статьи о романе Харта или переключал канал телевизора, когда объявлялось, что далее последует сюжет о женщине, с которой у Харта был роман?» Этот вопрос почти у каждого вызывает смех, и максимум один-два человека поднимают руки.
Тех, кто считает, что общество не имело морального права знать о романе Гари Харта, но с жадностью следили за ситуацией, нельзя обвинить в лицемерии, просто они люди с обычными людскими интересами. Почти все дурные сплетни, особенно касающееся интимной сферы, настолько притягательны, что игнорировать их очень трудно. Проведем аналогию. Большинство семейных американцев придают большое значение моногамии. Но если бы всякий раз, останавливаясь в гостинице, они бы обнаруживали в своем номере весьма привлекательную особу противоположного пола, большинство «убежденных» сторонников единобрачия совершило бы супружескую измену. К счастью, немногие из нас встречаются с подобными искушениями.
Помимо преступного несоблюдения своих обязанностей, к примеру, растрачивания средств и т. п., главным проступком, за который следует призывать к ответу государственных чиновников, стоит назвать лицемерие. Например, принимает ли человек участие в делах, которые отрицает, или за которые стремится привлечь к ответственности других? Однако даже здесь следует действовать с осторожностью. Несколько лет тому назад моя приятельница, чей муж занимает высокий общественный пост, обратилась ко мне за советом по вопросу нравственности. Они с мужем прознали, что один из главных оппонентов политической партии ее мужа имел роман на стороне, его любовница забеременела, и он настоял на аборте. Она сделала аборт, который он оплатил.
Мы оба понимали, что обнародование этой информации означает для того человека конец политической карьеры, учитывая, сколь тщательно он выстраивал свой образ великого праведника. Я спросил у приятельницы только одну вещь: «Выступает ли этот человек против права женщин на аборты? Если да, то его лицемерие, проявившееся в организации аборта, когда это было выгодно его интересам, будет настолько ярким, что мне кажется – такая информация должна стать достоянием гласности».
Если же он поддерживал право женщин на аборты, то я считал, что выставление его напоказ как прелюбодея было бы аморальным: его отношения с женой не пострадали, а женщина, с которой у него был роман, продолжила жить своей жизнью. Эта информация попала в руки моей приятельницы в силу случайного стечения обстоятельств, и зачем уничтожать человека и унижать его семью из-за того, что он совершил поступок, который не имеет к другим никакого отношения?{8}
Моя приятельница признала, что оппонент мужа был сторонником права на аборты и изложила ряд его других политических позиций, с которыми она была не согласна, в чем наши с ней мнения совпадали. Однако я отстаивал позицию, что предание огласке его супружеской измены и аборта будет не оправдано. Какую бы неприязнь мы ни испытывали к кому-либо, копать любую «грязь» об этом человеке и распространять ее, стремясь уничтожить его, все-таки будет неверным.
Короче говоря, публичные фигуры не должны быть лишены права на неприкосновенность своей личной жизни, которая есть у каждого из нас. За исключением тех сторон жизни, которые имеют отношение к осуществлению их должностных обязанностей, вся их частная жизнь должна оставаться частной. Иронизируя, можно сказать, что одержимость вторжением в частную жизнь наших лидеров не дает ничего хорошего из того, что мы могли бы от этого ожидать: более глубокого знания о тех, чью жизнь решают исследовать. Поскольку кандидаты осознают, что средства массовой информации обращаются с ними как с арестованными преступниками – «Все, что вы скажете, может быть использовано против вас» – многие, общаясь с журналистами, ограничиваются банальностями. Они не напрасно считают, что безопаснее будет быть любезным, чем рискнуть сделать личное откровение или заявление, которое может быть процитировано вырванным из контекста и использоваться, чтобы осудить их в будущем. Бесспорно, подобные последствия никоим образом не способствуют укреплению нравственных устоев.
Наконец, можно вполне ожидать, что подобное навязчивое любопытство заставит многих американцев, часть из которых обладает замечательными личными качествами, отказаться от стремления посвятить свою жизнь общественной деятельности. Кто из нас, представленный на политическую должность, зная, что наши идеологические противники начнут расспрашивать всех наших знакомых – «Расскажите, что самого плохого вы знаете или слышали о таком-то, известно ли вам о тех, кто его не любит, мы бы хотели с ними встретиться», – добровольно пойдет под подобное нездоровое любопытство, сколь бы нравственной не была наша жизнь?
Даже журналисты, склонные показывать слабые стороны каждого общественного деятеля, не желают сами испытывать подобное унижение. В 1987 году Пол Тэйлор, репортер из «
Другими словами, даже те, кто распространяет сплетни, не хочет быть их жертвами.{9} И теперь настало время вернуться к некоторым любезностям, бытовавшим в прошлом.
Возможно, самым наихудшим последствием «атак в прессе» является то, что некоторые достойные люди, именно потому, что их легко пристыдить, были и будут отказываться от участия в общественной деятельности. Похоже, обозреватель «
Часть III. Как мы говорим с другими
6. Обуздание бешенства и гнева
Лишь Бог один оценит нас за те слова, что в гневе не слетели с наших уст.
Раввин Гарольд Кушнер,
В Библии романтическая любовь почти всегда описывается с позиции мужчины. Говорится о любви Исаака к Ревекке (Бытие 24:67), Иакова к Рахиль (Бытие 29:18) и Самсона к Далиде (Книга Судей 16:4). В Библии есть история любви только одной женщины к мужчине: «Но Давида полюбила другая дочь [царя] Саула, Мелхола» (1-я Царств 18:20). Вскоре, когда отец Мелхолы, боясь, что Давид узурпирует трон, замыслил убить его, она помогла Давиду бежать, спустив его из окна. Затем она