— Ты, дурак, — сказал он через минуту совсем спокойным тоном. — Ничего не понимаешь. Не понимаешь, что это не имеет никакого значения. Какой-то там Пегус или Вирус. Важно то, что мы переходим в контратаку. Атакуем!
В его сдержанном голосе прозвучала такая холодная, скользкая жестокость, что Роберт Крушина впервые в жизни захотел очутиться на том свете, только бы подальше от своего кормильца, благодетеля и начальника.
Субботнее утро было пасмурным и дождливым. Люди спешили на работу, проходя по аллейкам Центрального парка, между виадуком и стеной музея Войска Польского. Две скромно одетые женщины шли, держась вблизи тротуара.
— Езус — Мария! — внезапно вскрикнула одна из них. — Кто тут лежит?
К ним повернулись встревоженные лица идущих поблизости людей.
— О Боже! — воскликнула другая. — Убитый! Замученный!
По газонам бежали люди. Одного взгляда на судорожно скорченные руки и ноги убитого было достаточно, чтобы у каждого перехватило дыхание.
Какой-то молодой человек без пиджака опустился на колени возле трупа.
— Ничего не трогать! — закричал пожилой рабочий в фуражке, с завтраком и бутылкой с чаем в кармане. — Ничего не трогать, пока не придёт милиция.
— Правда, — откликнулась полная молодая женщина со свежим лицом, которое сейчас перекосилось от ужаса. — Это, наверное, убийство, нельзя ни к чему прикасаться до следствия! Эта записка что-то значит! Наверное, что-нибудь важное.
— Такой молодой! — заплакала седая женщина. — Боже! Боже!.. Такой молодой…
— Должно быть, дело рук хулиганов, — шепнула та, что первая увидела убитого; её лицо пылало от негодования и бессильного гнева. — В прошлом месяце здесь тоже нашли одного молодого… дружки его закололи ножами, вон там, в парке. Притащили на виадук и сбросили, чтобы всё выглядело, как самоубийство… Вот и имей сыновей!
— А хуже всего, — волновался какой-то низенький человек с красным лицом, в рабочей спецовке, — что ей всё сходит с рук, этой молодёжи! Убьют, замучают — и ищи ветра в поле! Безнаказанность — вот что страшно!
Его честные ясные глаза пылали гневом, шея побагровела, дыхание участилось.
— Ничего не трогать, — повторил немолодой рабочий с завтраком в кармане. — Уже побежали за милицией.
На письменном столе редактора Эдвина Колянко зазвонил телефон. Колянко вздрогнул, сердце его больно сжалось.
«Перенервничал, — расстроенно подумал он. — Что со мной такое? Ведь Куба уже не раз опаздывал в редакцию…»
— Алло? — сказал Колянко в трубку усталым голосом.
— Это сержант Мацеяк, — услышал он. — Звоню по поручению поручика Дзярского. Прошу немедленно приехать в Институт судебной медицины на Очки.
Мацеяк говорил ещё что-то — ненужное, ужасное. Колянко вскочил на ноги. В глазах у него закружились тёмные пятна. Он бросил трубку на письменный стол и в одной рубашке, без пиджака, выбежал в коридор, скатился по лестнице и кинулся к стоящей во дворе редакционной машине.
— Скорее, пан Марьян, скорее… — шептал он белыми дрожащими губами; перед его глазами всё время кружили тёмные точки, руки тряслись, как в лихорадке.
Шофёр испуганно взглянул на него.
— Не могу, пан Колянко, — неуверенно ответил он. — Ожидаю главного редактора и фоторепортёров. Едут на какую-то конференцию. Велели обязательно ждать.
— Едем сейчас же! — как сумасшедший крикнул Колянко. — Голову разобью! Кубу убили!
Шофёр побледнел как полотно.
— Боже! — крикнул он. — Вы что, пан, больны?..
И уже не дожидаясь пояснений, вскочил в машину и нажал на стартёр.
— Кубу убили… Кубу убили… — безумным шёпотом повторял Колянко, тяжело падая на сиденье.
… В комнату вошёл старший сержант Мацеяк и доложил:
— Я приехал с этим Колянко. Был с ним на Очках, а теперь привёз сюда. Ввести его?
— Через минуту, — ответил поручик Дзярский.
Он старательно свернул листок бумаги, покрытый машинописными строчками, спрятал в ящик стола, поднялся и сам открыл дверь. В двери стоял Эдвин Колянко, без пиджака. Воротничок у него был расстегнут, галстук неаккуратно свисал на пропотевшую измятую рубашку цвета хаки. Лицо серое, похудевшее, на губах и под глазами — чёрные тени.
— Это моя вина, — тихо сказал он.
Дзярский запер дверь и сел за письменный стол.
— Садитесь, пан, — холодно приказал он, движением головы указывая на стул рядом со своим столом. Стул для допрашиваемых.
ЧАСТЬ ШЕСТАЯ
1
……………………………………………………
……………………………………………………
……………………………………………………
2
— Я имею честь видеть пана Юлиуша Калодонта? — Голос был носовой, скрипучий, но приятный. Юлиуш Калодонт поднял голову от журнала «Свят» — и моментально выскочил из киоска. Перед ним стоял, слегка моргая умными чёрными глазами, пан в котелке, с зонтиком, в старомодной тужурке, в целлулоидном воротничке с отогнутыми уголками. Юлиуш Калодонт пытливым взглядом окинул поднятое к нему желтоватое худое лицо с длинным носом. Неожиданный посетитель был щуплый и невысокий, примерно на голову ниже самого Калодонта. Чем дольше Калодонт в него всматривался, наблюдал и изучал, тем больше поддавался чувству необъяснимой, ничем не оправданной симпатии, которая закралась в его сердце.
— Это я, — промолвил он наконец сдержанно и с достоинством, поскольку пан в котелке был для него большой, неизвестной и тёмной загадкой. — Чем могу служить?
Он тут же мысленно похвалил себя за эту сдержанность, так как в первую минуту собирался крикнуть: «А, вот ты где, бездельник! Говори, что ты такой и чего хочешь?»
Конечно, это было бы совсем неосмотрительно и сразу же усложнило бы и без того непростую ситуацию.
Пан с зонтиком слегка поклонился, вежливо приподняв свой котелок.
— Если это возможно, я попросил бы вас, уважаемый пан, уделить мне несколько минут, — сказал он со скромной, учтивой, не лишённой известной тонкости улыбкой.
— Гм, — просопел Калодонт, что должно было означать раздумье. — К вашим услугам, пан. В среду всё равно торговля плохая.
Он запер киоск и вопросительно посмотрел на гостя, как бы говоря: «Веди, человек, и сам выбирай
