— Брось ты, на вид вон какой молодец!
— Вид-то видом, да годы свое берут.
Петрушкин участия в разговоре не принимал. Он молча выкурил самокрутку, потом, зажав под мышкой одежду, так же молча пошел вдоль берега озера.
— Кто такой! — удивленно протянул Карпов. — Приятель?
— Так, знакомый вроде. Раза два в парикмахерской нашей бывал. Заполошный какой-то...
Сигалов заметил в оттопырившемся кармане Карпова бутылку. Глаза его заблестели, он прокашлялся.
— Это что у тебя? Водка? А ты, брат, сообразительный!
Карпов вытащил бутылку.
— Раздавим? — спросил он.
— Плачу за свою долю.
— Э-э-э, брось, мужик! У тебя найдется чем занюхать? — Карпов ловко откупорил бутылку.
— Нет, закусить нечем.
— Ну, ладно, обойдемся. У меня хвост остался от рыбки. Поделимся.
— А какую еще закуску, браток, надо! — еще больше оживился Сигалов, радуясь водке. Вдвоем они распили всю бутылку. Сигалов после некоторого молчания сказал:
— А я, брат, обрадовался твоему приходу. Этот, — он махнул в сторону, куда ушел Петрушкин, — чокнутый, припадочный какой-то. Заметил, как переменился в лице, когда ты появился? Глаза аж кровью налились. Зверь какой-то прямо. Страшно даже, когда он рядом. — Сигалов лег на спину, закинув руки за голову. — А водочка твоя кстати оказалась, нервы успокоила. А сам ты, друг, где служишь?
— Слышал что-нибудь об управлении рыбного хозяйства?
— Слышать-то слышал, да сталкиваться не приходилось.
— Так вот в этом управлении я и работаю. Инспектором.
— Рыбой, значит, командуешь? Э-эх, ушицы бы тройной! Слаще меда такая уха. Верно говорю. Сейчас рыбаки на Или сидят, сазана промышляют. А ты удочкой не балуешься? — Сигалов подозрительно глянул на Карпова.
— Сидел бы я здесь, если бы не жена. Из дома шагу ступить не дает. Ты говорит, не рыбу ловишь, а белорыбицу, покрупнее и повеселее. Не верит, значит. Ей только того и надо, чтобы я на глазах у нее был. Все остальное — трын-трава. Видишь вон ту, которая под березкой развалилась, она — сторож мой. Какая уж тут рыба, когда контроль такой?
Сигалов кивнул головой:
— Да, с бабами ладить трудно. От них, бывает, устаешь больше, чем от работы.
На этом и закончилась их встреча.
Жизненный путь Сигалова складывался иначе, чем у Петрушкина. У него было среднее образование. Когда-то поступал в институт иностранных языков, не доучившись, бросил. Будучи еще в стенах института, подрабатывал на жизнь в парикмахерской, а после и вовсе перешел туда на работу. До войны жил в Туле.
Когда немцы вплотную подошли к городу, эвакуировался в Москву, в тревожное для Москвы время он уехал в Казахстан. Здесь осел и вот уже много лет живет и работает в Алма-Ате.
В большом городе случай сводит порой самых разных людей. Но Петрушкина и Сигалова наверняка связывает какая-то тайна, иначе не стали бы они так тщательно конспирировать свои встречи. Кто-то третий узнал эту тайну. И этот «кто-то» — скорее всего жена Петрушкина, Матрена Онуфриевна. Возможно, Петрушкин так сильно верил в преданность жены, что даже мысли не допускал о ее «предательстве». Когда же она воспротивилась его делам, испуганный Петрушкин решил ее убить. В этом помог парикмахер. Итак, старуху убили ее муж и Сигалов.
Взвесив все факты, Кузьменко построил именно такую схему. Но теперь надо было мысленно воссоздать обстоятельства преступления.
Действительно, в тот день супруги Петрушкины ходили на базар. Однако Петрушкин вовсе не собирался приобретать костюм. Ему важно было протянуть время до темноты, чтобы выбрав удобный момент, увести Матрену из города. Старушка, не на шутку встревоженная неблаговидными и тайными делами мужа, все же не могла допустить мысли, что он пойдет на убийство. Однако она была осторожна и, по-видимому, готовилась куда-то уехать, исчезнуть из поля зрения мужа. С этой целью она и носила в сумке большие деньги. Когда супруги подошли к комиссионному магазину, уже вечерело. Петрушкин торопится, начинает беспокоиться. В это время им встречается Маслова. Кажется, нашелся предлог задержать жену до темноты. Он проследил за ней до самого дома Масловой. Он и Сигалов ждут Матрену Онуфриевну в машине неподалеку от дома Масловой. Выйдя на улицу и встретив мужа, женщина пугается, но увидев в машине знакомого человека, успокаивается. И идет навстречу собственной смерти. Если все было именно так, значит, убийство произошло перед закатом два с половиной месяца назад.
Логично предположить, что если Петрушкин из страха быть разоблаченным пошел на убийство жены, с которой прожил немало лет, то за ним числятся опасные преступления. Возможно, Матрена Онуфриевна хотела спасти мужа, отвести от него беду, просила бросить темные дела. Он ее не послушался, и она восстала. Об этом она, видимо, и хотела рассказать Масловой. Несчастный человек, что она хотела сообщить в последний час жизни?
Кузьменко раскрыл папку с делом и снова внимательно перечитал первоначальные показания Масловой. Правду ли она говорила или это хитрая уловка соучастницы преступления? Если она не знает за собой вины, то зачем же бежала? Понимала, что придется отвечать и ей? Разные мысли теснились в голове Кузьменко. Он взглянул на часы — было без пятнадцати минут шесть. Надо побывать у Петрушкина, осмотреть дом и, если удастся, поговорить с соседями. Может, это внесет какую-то ясность.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
Спустились густые сумерки. Город зажег огни. Ночи Алма-Аты бывают обычно темными и теплыми. В жаркие летние месяцы небо уже не бывает синим, как весной. Оно словно выцветает от зноя, становится белесым, невеселым. Ночами оно усыпано множеством звезд, которые сияют призрачно и недосягаемо, точно далекие драгоценные камни на черном бархате.
Кузьменко, подойдя к дому Петрушкина, не вошел сразу, походил поблизости. Он уже успел зайти в два-три дома по соседству. Ничего существенного соседи о Петрушкине не сказали: сожалели о горьком положении калеки, со вздохами вспоминали его пропавшую жену, искренне удивлялись тому, что милиция пока ничем не помогла.
Кузьменко прошелся вдоль забора, постоял немного у калитки. Цепной пес не подавал голоса. Во дворе словно все вымерло — ни звука. Тяжелая тишина. Майор толкнул калитку, но она была заперта. И заперта изнутри. В это время за спиной раздался какой-то шорох. Кузьменко резко обернулся:
— Кто это? — спросил он, направляя луч карманного фонаря в сторону шороха.
В пятне света он увидел фигуру женщины. Она стояла, прикрывая лицо ладонями — то ли от яркого света, то ли не хотела, чтобы ее узнали. Но майор все же узнал Глафиру.
— Данишевская? Что вы тут делаете?
Глафира, услышав чужой голос, отпрянула.
— Кто там?
— Не узнали? Я из милиции, Кузьменко.
— А-а, как же, помню, — Глафира подошла ближе и поздоровалась, — здравствуйте вам! Я испугалась, думала, лихие люди. Вы хотели встретиться с Андреем Алексеевичем? Он дома. По-моему, не один он. Кажется, гость у него.
— Гость, говорите?
— Ага, если не ушел уже. Я сама недавно видела, как он прошел в калитку.
— Мужчина или женщина?
— Не разобрала. В черном каком-то балахоне, вроде попа.
