Сохрани ее на всякий случай, и, если будут на него нападать, ты всегда можешь сослаться на эту его речь. Она исполнена ума, честности и энергии. Видно, что этот человек жаждет быть тебе полезным. — Приказал ли ты водворить порядок и справедливость в балтийских провинциях? Это необходимо, — бедные люди очень там страдают.
Только что прочла до конца речь Хвостова, — очень толковая и интересная, но я должна сказать, что наша собственная славянская натура, лишенная всякой инициативы, виновата во всем. Мы должны были бы с самого начала удержать банк в наших руках. Раньше никто не обращал на это внимания, теперь все ищут всюду немецкого засилья. Но уверяю тебя, что мы сами навлекли его на себя своей ленью. — Обрати внимание на стр. 21, 22 про Джунковского — какое он имел право телеграфировать такую вещь? Это было возможно лишь при исключительных обстоятельствах, и это звучит отвратительно. — Я думаю, что тебя это все заинтересует, так как знакомит с его взглядами на банк и т.д. Затем посылаю тебе письмо А. про Варнаву и Синод. Анастасия тебя целует и извиняется, что не написала, но мы поехали кататься (конечно, девочки мерзли), а затем в Дом Инвалидов, где разговаривали со всеми в течение 1 1/2 часов. Мы заехали за Аней в прелестный домик графини Шуленбург. Затем они пошли в свои лазареты, а после чаю — к Ане, чтобы поиграть с молодежью.
Голова кружится от всех разговоров, но дух мой бодр, — дружок, и готов на все, что тебе надо. Варнава завтра придет ко мне. Продолжай быть энергичным, дорогой мой, пусти в ход свою метлу — покажи им энергичную, уверенную, твердую сторону своего характера, которую они еще недостаточно видели.
Теперь настало время доказать им, кто ты, и что твое терпение иссякло. Ты старался брать добротой и мягкостью, которые не подействовали, теперь покажи обратное — свою властную руку. Кусов написал А., между прочим, что жалко, что такой человек, как Михеев[420], приехал от твоего имени, так как он не умеет вести себя в качестве твоего представителя и говорить. — Ангел мой, мне так грустно надоедать тебе каждый день, но я не могу иначе. Жажду целовать тебя и смотреть в твои любимые глаза. Благословляю и целую тебя без конца, с истинной и глубокой преданностью. — Храни и направи тебя Господь!
Навсегдатвоя старая
Женушка.
Не думаешь ли ты отослать Дмитрия обратно в полк? Не позволяй ему слоняться без дела. Это для него прямо гибельно. Он ни на что не будет годен, если характер его не исправится на войне. Он был на фронте всего лишь один или два месяца.
Царское Село. 9 сентября 1915 г.
Мой родной, милый,
Вот, наконец, солнечное утро, и мы, “конечно, поедем в город”, как говорит Ольга. Но ничего не поделаешь, я должна идти в лазарет. — Вчера мы были в инвалидном доме. Я в течение 1 1/2 часа говорила с 120 солдатами, а затем еще с целой массой, которые все собрались в одной комнате. Но почему я тебе все это пишу? Ведь я вчера уже писала тебе — я совсем ошалела. — Слава Богу, что известия на севере немного лучше, т.е. около Вильны — Двинска. Ты сообщил, что мы очистили Вильну прошлой ночью, но они ведь еще не успели в нее вступить? — С нетерпением жду сегодня обещанного тобою письма — это для меня всегда такая радость! — Вот! получила сейчас твое драгоценное письмо и сердечно благодарю за него. Я держу его в левой руке и целую его, мой друг. — Как m-me Плаутин несказанно обрадуется, когда узнает, что ее сыновья невредимы! Очень благодарю за то, что ты справился. — Какая чудная телеграмма от нашего Друга!
Это хорошо, что ты теперь взял к себе Кирилла, после Георгия, — таким образом они чередуются друг с другом. Только не посылай[421] Дмитрия. Он слишком молод и воображает о себе. Хотелось бы мне, чтобы ты его отослал от себя! Только не говори, что я этого желаю.
Да, у тебя масса дела. — Щербатов произвел на тебя лучшее впечатление, но, по-моему, он никуда не годится, слишком слаб и не хочет работать дружно со стариком. Вот видишь, до чего они[422] договорились в Москве, — опять о тех же пунктах, которые они решили сначала выключить, и об ответственном министерстве. Ведь это совершенно невозможно, даже Куломзин это ясно видит. Неужели они действительно имели нахальство послать тебе телеграмму, которую собирались отправить? — Как бы хорошо дать им почувствовать железную волю и руку! До сих пор твое царствование было исполнено мягкости, теперь должно быть полно силы и твердости. Ты властелин и повелитель России, Всемогущий Бог поставил тебя, и они должны все преклониться перед твоей мудростью и твердостью. Довольно доброты, которой они не были достойны. Они думали, что смогут обернуть тебя вокруг пальца. Все, о чем они говорили в Москве, было вчера напечатано в газетах!
Сегодня я видела бедного Варнаву. Милый мой, это отвратительно, как С. обращался с ним, сначала в гостинице, а затем в Синоде. Это прямо неслыханный допрос, и он так гадко отзывался о Григ. — и называл Его самыми ужасными словами. Он заставляет губернатора следить за всеми Его телеграммами и пересылать их ему. Как преступны его слова насчет величания — что ты не имеешь права разрешать такой вещи, на что В. благоразумно ему ответил, что ты главный покровитель церкви, а С. дерзко возразил, что ты еераб. — Как безгранично нахально и более чем неприлично, развалившись в кресле, скрестив ноги, расспрашивал он епископа про нашего Друга! — Когда Петр Великий по собственному почину приказал величание, это было немедленно исполнено, на самом месте и в окрестностях. После величания панихиды прекращаются (как когда мы были в Сарове, прославление и величание шли одновременно), а они теперь опять заказали панихиды и сказали, что не исполнят твоего приказания. — Дружок, ты должен быть тверд и заявить Синоду категорически, что ты настаиваешь на исполнении своего приказания, и величание должно продолжаться! В этих молитвах мы теперь нуждаемся больше, чем когда-либо. — Они должны знать, что ты очень ими недоволен, и прошу тебя, не допусти, чтобы прогнали В. — Он великолепно постоял за нас и Гр. и доказал им, что они намеренно действуют в этом против нас. — Горемыкин был сильно оскорблен, возмущен и несказанно шокирован, когда узнал, что губернатор (которого Джунковский заставил переменить мнение и всячески подстрекал) сказал В., что я сумасшедшая баба, а Аня мерзавка и т.д. — Как он может после этого оставаться? Ты не должен допускать таких вещей. — Это последние козни диавола, чтобы посеять всюду смуты, — но это ему не удастся. — С. горячо хвалил Феофана[423] и Гермогена, и желает поместить последнего на место В. — Вот видишь всю их грязную игру! — Несколько времени тому назад я тебя просила сменить губернатора. Он шпионит за ними, следит за каждым шагом В. в Покровском[424] за поведением нашего Друга и телеграммами, которые Он отправляет. Это дело рук Джунковского и С., подстрекаемых Н. и черными женщинами. — Агафангел так плохо говорил (из Ярославля). Его следует послать на покой и заменить Сергием Финляндским, который должен покинуть Синод. Никона надо тоже выгнать из Государственного совета, где он членом, и из Синода, — у него, кроме того, на душе грех Афона. — В этом Суслик совершенно прав, — надо дать Синоду хороший урок и строгий реприманд за его поведение. — Поэтому скорее убери Самарина. — Каждый день, что он остается, он приносит вред. Старик того же мнения. Это не женская глупость. Потому-то я так ужасно и плакала, когда узнала, что тебя заставили в ставке его назначить, и я написала тебе о своем отчаянии, зная, что Н. предложил его потому, что он враг Гр. и мой, а, следовательно, и твой. В разговоре с митрополитом Владимиром (они его тоже свели с ума) В. сказал, что С. сломит себе шею своим поведением и что он еще не обер- прокурор, на что Владимир возразил: “ведь государь не мальчик и должен знать, что он делает”, и будто ты долго упрашивал С. принять этот пост (я сказала Горемыкину, что это неверно). Что ж, пусть они увидят и почувствуют, что ты не мальчик, и что всякий, оскорбляющий и преследующий людей, которых ты уважаешь, оскорбляет этим тебя! Они не смеют привлекать епископа к ответственности за то, что он знает Гр. Я не могу повторить тебе всех слов, которыми они называли нашего Друга. — Извини меня, что опять тебе надоедаю, но я хочу убедить тебя, что ты должен скорее сменить С. Я буду страдать, если он останется, и эта мысль не будет покидать меня. Ты слышал, как губернатор обо мне отзывался, и здесь — в некоторых кругах плохо против меня настроены, а теперь совсем не время порочить имя своего Государя или его жены. — Только будь тверд (ты помнишь, что Он просил тебя долго не отсутствовать?) и ни за что не назначай его в Государственный совет, как бы в виде награды за то, что он себя так вел и открыто говорил о тех, кого мы принимаем, и в таком тоне отзывался о тебе и твоих желаниях. Этого нельзя больше терпеть, и ты не имеешь права допускать этого! — Это последняя борьба за твою внутренюю победу, покажи им свою власть. — Вспомни, как он в 6 дней выгнал старика Даманского (из-за Григ.) и дал 60000 его преемнику для устройства квартиры — отвратительный поступок! Я сегодня придумала помощника для нового обер-прокурора — кн. Живаха[425]. Ты его, наверное, помнишь, — совсем молодой, знаток церковных вопросов, очень лоялен и религиозен (Бари-Белгород)[426],— согласен ли ты?
Разгони всех, назначь Горемыкину новых министров, и Бог благословит тебя и их работу!
Прошу тебя, дружок, и — поскорее! Я написала ему, чтоб он дал список имен, как ты просил, но он умоляет тебя найти преемников для Сазонова и Щербатова. — он слишком слаб, хотя тебе он в последний раз больше понравился. — Я уверена, что Воейков (его лучший друг), сказал ему, как себя теперь держать. Не слушайся В. — он был неправ все это тяжелое время и оказался плохим советчиком. Это, конечно, пройдет, — он тщеславен и боится за свою шкуру. — О, Боже! Что за люди!
Моя икона с колокольчиком (1911г.) действительно научила меня распознавать людей. Сначала я не обращала достаточного внимания, не доверяла своему собственному мнению, но теперь убедилась, что эта икона и наш Друг помогли мне лучше распознавать людей. Колокольчик зазвенел бы, если б они подошли ко мне с дурными намерениями; он помешал бы им подойти ко мне — всем этим Орловым, Джунковским и Дрентельнам, которые имеют этот “странный страх” передо мною. За ними надо усиленно наблюдать. А ты, дружок, слушайся моих слов, — это не моя мудрость, а особый инстинкт, данный мне Богом помимо меня, чтобы помогать тебе.
Дорогой мой, посылаю тебе бумагу, которую по моему желанию написал один из раненых, так как я боялась неверно изложить его просьбу. Было бы хорошо, если бы полк мог получить этот участок земли для постройки мавзолея для павших офицеров.
Может быть, ты попросишь Фредерикса передать твое приказание Щербатову, так как у тебя не хватает времени самому все делать?
Этот маленький образок тебе от Ани. Она сегодня была в часовне, пока мы осматривали лазареты, оба под моим покровительством. — Один устроен для 60 офицеров на Конно-Гвардейском. бульваре, очень хороший, а другой на Выборгской стороне, между тюрьмами, в котором сразу разместили 130 человек. Несколько Семеновцев из Холма стрелки и т.д., — один из них был год в Германии, — там очень хорошо и чисто устроено. — Мостовые были ужасны. Видишь, я появляюсь в шикарных и в самых бедных и несчастных местах, — пусть видят, что мне безразлично, что говорят, — я буду продолжать бывать всюду, как всегда. — Теперь я чувствую себя лучше и потому могу это делать.
Погода такая солнечная. — Из Знамения я в своих дрожках поехала вокруг бульвара, — по дороге в лазарет, чтобы подышать свежим воздухом. Естьли возможность твоего скорого приезда? Я думала о Новгороде (не говори В.), и Ресин уже наводил справки. — От главной магистрали это, на лодке или автомобиле даже, слишком далеко — 60 верст, так что надо пользоваться узкоколейной дорогой. Ночь можно провести в поезде, — приехать туда утром, позавтракать и т.д., и вернуться к 10 1/2 часам вечера, потому что я должна осмотреть собор. Там теперь новобранцы, и поэтому я думаю, не лучше ли мне дождаться твоего возвращения. Если так, то телеграфируй мне “подожди с Новгородом”, — тогда я так и сделаю. Наш Друг желает, чтобы я больше разъезжала, но куда?
Списал ли ты для себя на отдельной бумажке Его телеграмму? — Если нет, то вот она опять: “7 сентября 1915 г., не опадайте в испытании прославит Господь своим явлением”. — У Ольги сегодня вечером заседание комитета, — поезд Алексея (Шуленбург) уже 4 дня стоит в Опухликах, был остановлен там до вызова в Полоцк. Он запросил по телеграфу коменданта Полоцка, но до сих пор не получил ответа, неужели мы оттуда отрезаны?
Мой поезд вернулся, и, говорят, там множество санитаров, которые ждут и не могут двинуться. Я надеюсь, это означает, что наши войска туда привезены? Массу женщин привезли для работ около озер, но им не было сказано, на сколько времени, так что они не успели захватить с собой теплой одежды; они получали суточные во время дороги — 30коп., а дорога продолжалась 5 дней. Губернаторы, наверное, с ума сошли! — Никогда нет здесь порядка! Меня это приводит в отчаяние; этому мы должны были бы научиться у немцев.
Поезд сестры Ольги привозит много раненых офицеров и солдат и 90 беженцев; я им велела всегда подбирать их по дороге.