«Уважаемая Ольга Николаевна! — писал неизвестный. — Думал о Вас тридцать лет. После войны долго оставался за границей, а оттуда разыскивать было трудно. Сейчас я дома, нашлось свободное время, вот и разыскал Вас. Наверное, Вы считаете меня погибшим…»
«Выходит, знакомый еще с войны? — поразилась Хлебникова. — Но кто же в те годы знал мое отчество?»
«Ездил в Крюково, — читала она дальше, — но даже памятного лесного дома не нашел. И предположить не мог, как широко развернулось строительство, добралось даже туда. Какой огромный заводище вырос! А заводской поселок! Девяти- и двенадцатиэтажные дома! Это в бывшей захолустной деревне! Просто не верится! Словом, не нашел я там никого из Вашей семьи. И в поссовете не смогли мне дать Вашего адреса. Сказали только, что Вы живете в Москве. К счастью, кто-то вспомнил, что каждый год приезжаете на могилу отца. И у кладбищенского сторожа я узнал новую Вашу фамилию и местожительство. Теперь мы обязательно встретимся. Помните ли Вы саперный взвод, который последним отступил из Вашего местечка?»
Ольга Николаевна уронила руку с листком. Не хотелось ей думать ни о саперном взводе, ни о том, что было после его отступления. Но все равно вспоминалось. И очень часто. Уж больше сорока лет прожила она на свете. Разное было: и хроническое недосыпание, пока, работая на трикотажной фабрике, заканчивала десятилетку в школе рабочей молодежи, и недоедание в студенческое время, и горькие, порой незаслуженные обиды от старших и начальства, и смерть отца… Ох как много было горького в жизни! Но это горькое со временем сглаживается, смиряешься даже с тяжкими потерями. А вот сорок первый год под Москвой…
Пусть лучше вернутся все беды, какие перенесла в жизни! Пусть! Только не повторились бы те годы! Только не война!
Хлебникова дочитала письмо:
«Давайте встретимся у могилы Неизвестного солдата во вторник, в 19 часов. Никаких примет своих не называю. Уверен, что узнаю Вас».
Подпись Ольга Николаевна так и не разобрала. Но уже уверенно думала, что писал именно тот, о ком говорил сторож на кладбище.
— Интересовался про вас. Сам не назвался, а я не догадался разузнать…
Подслеповатый старик не разглядел ни лица, ни одежды, не сумел обрисовать даже фигуры или роста.
— Кто его знает, — отвечал сторож на расспросы Хлебниковой. — Похоже, высокий. Я на крыльце стоял, а он внизу, не мерялись мы. Пальто не заметил какое, а шляпа на ём темная…
Трижды перечитала она письмо, пока ехала в троллейбусе. А в клинике все-таки переложила в карман халата, словно это помогло бы угадать, кто его автор.
День был хлопотным. И конверт без обратного адреса пролежал в кармане до вечера.
Домой Ольга Николаевна не спешила. Там ребята и Анатолий не дадут сосредоточиться. А ей нужно вспомнить. Обязательно, и до мельчайших подробностей. Все, что было больше тридцати лет назад. Долго, очень долго ходила она от двери к окну или сидела за столом в запертом кабинете. Но вспоминалось почему-то не то, что нужно, а совсем недавнее.
В последний раз приезжала она в Крюково не осенью в день смерти отца, а весной — в День Победы. Не на могилу, а в школу. Не в ту, деревянную, одноэтажную, с печным отоплением, где училась сама, а в новую, четырехэтажную, с громадными окнами, с батареями парового отопления, с просторными классами и коридорами, украшенными цветами, скульптурами, портретами и картинами, с богатыми кабинетами физики, химии, астрономии, литературы, истории… В годы ее учения ничего похожего здесь не было.
А приехала Хлебникова в школу вот почему.
Однажды возвращались они с мужем с кладбища и встретили на автобусной остановке старую учительницу Клавдию Сергеевну. Клавдия Сергеевна так обрадовалась, словно родную дочь после долгой разлуки увидела. Даже всплакнула.
— Оленька, что ж вы нас забыли? — упрекнула она, обращаясь почему-то на «вы». — А у меня ваша школьная фотография есть. Вы там сидите за столом в пионерской комнате и смотрите, как одноклассники в шашки играют. Маленькая совсем, косички в стороны торчат, а взгляд такой умный, сосредоточенный. Я не забыла — у меня вы всегда отвечали только на пятерки, а ведь немецкий язык никто не учил как следует. И по другим предметам впереди шли. Только поведение у вас отставало. Больно уж дерзкая и озорная была. Мальчишки ее боялись как огня, — повернулась Клавдия Сергеевна к Анатолию. — Представляете, она их просто-напросто била, если девчонку или слабого младшеклассника обидят. Родители этих мальчишек даже жаловаться на нее приходили. Ну, а мы на педсовете Оле за это тройку по поведению в дневник и маму с папой вызывали. Но не помогало, знаете! — улыбнулась учительница и вытерла мокрые глаза. — Так и не исправилась до самой войны. А теперь? — спросила она мужа своей бывшей ученицы.
— Еще хуже, — рассмеялся Анатолий. — Ведь Оля в сорок третьем в медицинский поступила. А тогда, помимо врачебных знаний, прививали и те, которые пригодились бы на случай самообороны. Их ведь на фронт могли направить. Так Оля по рукопашному бою пятерку имела! Представляете, каково мне? Ей же не пришлось на фронте быть, а знания и умение куда-то надо девать. Вот мне и достается!
Все развеселились, расставаться не хотелось. Клавдия Сергеевна пригласила в свой старый дом с маленькой застекленной террасой (как хорошо его помнила Ольга Николаевна!), угостила чаем с домашним вареньем и пирожками, показала фотографию девчушки с торчащими косичками и «умным» взглядом.
Хлебникова обрадовалась, услышав, что ее учительница удостоена звания «заслуженной», и огорчилась, узнав, что, несмотря на преклонный возраст, она не переехала в новый, многоэтажный, со всеми удобствами и горячей водой дом.
— Не хочу, — убежденно сказала Клавдия Сергеевна. — Во-первых, в этой «халупе» вся моя жизнь прошла. Во-вторых, сносу она не подлежит, потому как намечена экспонатом в будущем этнографическом музее недавнего нашего прошлого. А без хозяйки кто такой экспонат сбережет? — запальчиво спросила учительница и вдруг потребовала: — Оля, вы должны выполнить одно мое поручение!
Хлебникова удивилась: какое? Живет сейчас далеко от Крюкова и, пожалуй, не справится, не знает нынешних обстоятельств здешней жизни. Но задания классной руководительницы (правда, давно уже «бывшей») она привыкла выполнять. И неуверенно произнесла:
— Любое ваше поручение выполню, если сумею. — Потом с укоризной добавила: — Что это вы, Клавдия Сергеевна, меня на «вы» называете? Я ведь ваша ученица, а вы навсегда моя первая учительница!
— Сумеете, Оленька, сумеете, — заверила старушка, продолжая, однако, обращаться к ней на «вы». — Это очень просто. У нас, знаете, есть такая традиция: мальчишки и девчонки при вступлении в пионеры или комсомол дают торжественную клятву у братской могилы. Как вам объяснить? — замялась она. — Понимаете, ребята как раз в том возрасте, в каком были вы, когда погибли те, кто здесь похоронен. Вы же их живыми видели, лица, наверное, помните. Вот и расскажите! Поймите, это очень нужно! Потому что наши герои в глазах и памяти новых поколений должны оставаться живыми… — Тут Клавдия Сергеевна прервала свою речь.
Наступило молчание.
Та братская могила, о которой говорит учительница, у самого перрона станции Крюково. Каждый раз, приезжая сюда, Ольга Николаевна заходит в сквер, разбитый вокруг могилы, смотрит на кусты пышной сирени и акации, на свежие венки и клумбы с цветами. Свято берегут люди память о защитниках Москвы, останется она навеки.
Над братской могилой памятник: на высоком гранитном постаменте стоит воин. Склонив непокрытую голову, он крепко сжал автомат и стиснул зубы. Солдат горюет о гибели друзей и полон решимости отомстить за них. Пятого декабря 1941 года под Москвой началось его мщение, кончилось девятого мая 1945 года в логове врага. Прошли долгие, тяжкие годы. Но он отомстил!
На гранитном постаменте не выбито ни одной фамилии погибших. Они бы просто не уместились даже на всех четырех гранях. Героев, отдавших жизнь за то, чтобы гитлеровцы ни на шаг не продвинулись дальше к Москве, только здесь было более трехсот…
Не знает Хлебникова, кто из тех, кого она видела и всегда помнит, лежит именно в этой могиле. Не сумеет она передать школьникам их живой образ…
