Второй ладонью Бог Кондратий закрыл ему глаза и стало совсем темно и легко.
- Разве я с тобой говорил? Братцы милые, отвечайте, был я в слове?
- Не был - отозвались братья - Мы песни пели, ложками стучали, брагу пили, ты молчал.
- Послышалось тебе, прасольский сын. В ушах шумит.
Служки неслышно подошли к Кондратию сзади, расстегнули медные пуговицы, стянули с круглых плеч Бога глухое полукафтанье - обнажили белую без пятнышка атласную рубашку с вышитым на левой стороне карточным сердцем. Рукава широки, крылья белые, шелестящие.
И взмахнул Бог Кондрат лебедиными рукавами, шикнул весело
- Кыш, лебедушки! Оставьте нас.
Дважды повторять не пришлось - все сотрапезники встали. Четверо взяли скатерть за углы, сгребли в узел вместе с брякнувшей посудой и по саду с поклонами попятились, стараясь не обращаться к Богу спиной, будто к алтарю.
Кавалер с любопытством следил за гостями пасечника.
Все, как на одно лицо - глаза ссаные, запухшие. Шуршат по траве чистыми рубахами до полу.
Женский пол от мужского легко отличен, хотя все повязаны косынками под подбородками: мужики, как ватные кули и пищат, как мыши, а женщины тяжелы в шагу, плоскогруды и голосом грубы.
У всякого верного запястья перевязаны были платками, заскорузлыми от сукровицы, как бабки конские бинтуют от засеки.
Странно пропитала кровь бинты - крестом.
Поймал Бог взгляд Кавалера, предупредил вопрос:
- А это братцы себе меточку навечную делают. Наточат лезвие косы и крестообразно рассекают пясти, а потом в рану вкладывают крестильные крестики, чтобы врастали они в живое мясо для мученьица. Видишь - у кого запястные платы чистые, те уже кресты свои переболели. Бабоньки быстрей кресты перебаливают, бабий грех - курям на смех, какие у них грехи, сам посуди. Они же - бабы...
Кавалер себя вспомнил, усмехнулся, отстраняясь от Бога:
- Зря только изуверствуете. Крест не мясной, а небесный носить велено.
- Посрамил! Не по годам умен - обрадовался Кондрат, облизнул сухие губы сухим языком - Вот было дело - старые люди двоеперстием крестились. Стал Никон, закрестилось стадо тройной щепотью. Знаешь сказку? В преисподнем аду особый бес поставлен. Зовут Кикой. В кукише живет. Кто тремя перстями обмахнется в церкви, тот Кику сотворит и ему поклонится.
- Знаю я твою сказку. Мне бабка-покойница говорила. Как первый снег ляжет, выводила на двор, сложит три перста и в снег тыкает, и спрашивает: 'Ну-ка, отвечай, кто такие следы оставляет?' А я маленький, в шубке беленькой, ничего не смыслю, смеюсь, смотрю на следы - тройчатки на снежке пушистом и в ладоши хлопаю: ' Котик! Так котик ходит! Еще покажи котика'. А бабка меня - хлесть перстнем по скуле наотмашь и за волосы таскает. Я кричу криком, а бабка стоит, узелки на лестовке староверской перебирает и учит: 'Не котик, а Диавол. Не крестись тремя, Диавола не тешь'
Иной раз и выпороть велит, чтобы запомнил. Нравная она была, бабушка. Да я плакал, не понимал, кого мне запоминать под розгами, Господа али Диавола...
- И правильно,- задумчиво согласился Бог - Не крестись.
На кресте меня повесили и замучили. Думаешь, мне по сердцу смертная память? Ради того ли я смертью смерть попрал, чтобы мне всякий день мою виселицу поминали?
Я радости любил, глиняных птиц оживлял, на пиру воду в вино превращал для веселия, и детей исцелял и просил их первыми к себе допускать. А вы меня обратно под бич, на крест, в гроб. Да еще и во славу мою - дитя по скуле да под розги. Тьфу... Вот оно изуверство истинное.
Кавалер вскинулся, аж скамья зашаталась:
- Ну, ты ври, да знай меру... Какой ты к ляду Бог...
