за какие деньги на свете.
Теперь все треугольники стали красными. Адвокат водрузил острие карандаша точно в центр одного из них. Карандаш сломался.
— Есть и другие средства воздействия. Не только взятки, — сказал он.
Солнце уже село, когда Гьян возвратился домой. На веранде, уютно устроившись в парусиновом кресле, его поджидал помощник полицейского инспектора. На скамейке у стены сидели два констебля.
Аджи, наверное, угощала их чаем. Пустые чашечки и блюдца с потемневшей банановой кожурой еще не были убраны с бамбукового столика.
Инспектор не пошевелился, когда вошел Гьян. Он лишь медленно растянул губы в масленой улыбке.
— Больше часа вас поджидаем, — сказал он недовольным голосом.
— Я ездил в… отлучился неподалеку, — замялся Гьян.
— В Сонаварди?
— Да.
— Должно быть, советовались с адвокатом?
— М-м, советовался.
— Не стоит вам самому нанимать адвоката для такого дела. В подобных случаях выступает государственный обвинитель. Что касается Раммуни Шармы, то… — Инспектор остановился, не кончив фразы, и сделал какой-то неопределенный, но явно неодобрительный жест. — Плут, как и все эти… Впрочем, поступайте как знаете. Я пришел, чтобы уточнить у вас кое-что, совершенные мелочи. — Инспектор рассеянно шарил в своих карманах. — Кажется, я остался без сигарет, — объяснил он.
Гьян вытащил бумажник.
— Я сейчас пошлю кого-нибудь. — Он поискал рупию, но попадались только купюры по пять и десять рупий. Вынул бумажку в пять рупий.
— Не надо посылать ваших людей, — предложил полицейский. — Со мной ведь Харнам и Касим. — Он обратился к констеблям. — Сбегайте на базар и принесите мне сигарет, слышите? «Голд флэйк». Можете пойти вдвоем.
— Да, сахиб, — полицейские сразу вскочили. Один из них взял у Гьяна деньги.
— Две пачки сигарет. И спички.
— Слушаюсь, сахиб.
— Перекусите на рынке. Захватите мне еще масала-пана[22]. И не пропадайте надолго.
Гьян понял, что инспектор и его люди не прочь поживиться по мелочам. Досадно, что в кошельке не нашлось одной рупии.
— Бедные парни носятся с утра, с ног сбились, — объяснил инспектор. — Кроме бананов, ни крошки во рту не было.
— О чем вы хотели меня спросить? — поинтересовался Гьян.
— О, сущие пустяки.
— Спрашивайте о чем угодно, я к вашим услугам, — сказал Гьян.
— Может быть, мне, как чиновнику полиции, да еще при исполнении служебных обязанностей, и неудобно ставить вопрос таким образом, но я все же хотел узнать у вас: собираетесь ли вы на суде повторить все, что писали в своем заявлении?
— Абсолютно все. А в чем дело?
Инспектор с сомнением покачал головой.
— Какой конфуз для полиции! Какой конфуз! Мы не можем найти орудие убийства. Из-за этого все дело повисает в воздухе. Понимаете, что получается, а?
Гьян снова ощутил сухость во рту.
— Вы хотите прервать поиски? Еще ведь…
— Уже отдал приказ… Что тут поделаешь! Все нужно перевернуть вверх дном, а людей нет! Именно поэтому я и решился спросить вас, настаиваете ли вы на прежнем утверждении, что это убийство?
— Да, я настаиваю, — ответил Гьян. — Он убил моего брата. Почти на моих глазах.
— Почти. — Полицейский инспектор медленно покачал головой. — Не на ваших глазах, а почти на ваших глазах.
— Не я один видел Вишнудатта. Его собственные работники…
Рыхлые, отвислые губы инспектора изобразили подобие улыбки, но тусклые глазки оставались безжизненными.
— Остальные не заметили Вишнудатта. Во всяком случае, они так говорят, собаки брехливые… Что может поделать бедная полиция, когда сталкивается с таким вероломством? Как быть, если люди не хотят вместе с нами бороться за правду? Мы в лепешку расшибались, чтобы доискаться до истины. Устраивали — представьте себе! — очную ставку. Но тщетно. — Он изобразил печаль на лице.
«Не может быть, — думал Гьян. — Это не должно произойти». У него словно что-то оборвалось внутри. Позвоночник пронзила боль, словно громадный паук прополз по спине.
— Вот почему я сомневаюсь, — звучал сладкий, тягучий, заискивающий голос, — я сомневаюсь, есть ли смысл продолжать расследование. Мне говорили даже, что вы готовы смягчить, как бы это выразиться… остроту своего первоначального заявления.
— Никогда! — с горячностью возразил Гьян. — Никогда!
Улыбка сползла с лица инспектора. Вместо нее изобразилось плохо скрываемое неудовольствие. А в голосе послышалось некоторое раздражение.
— В таком случае нам нет смысла… нет смысла продолжать этот разговор.
— Ни малейшего, если вы пришли убедить меня взять назад заявление, — согласился с ним Гьян. — Человек совершил убийство и должен быть наказан. И ваш долг — передать преступника в руки правосудия.
Инспектор приосанился.
— Мы всегда выполняем свой долг, — заявил он резко. — Но сейчас мы в затруднительном положении. Нельзя же основывать обвинение на одних только ваших показаниях.
— Моих и Тукарама. Этого достаточно. Он тоже был там и все видел. И не станет вам лгать. Он…
Что-то в поведении инспектора заставило Гьяна замолчать. Он взглянул в его глаза, пустые и непроницаемые, — и понял, что ничего не добьется.
— Посмотрим еще, что наговорит этот ваш Тиккарам.
— Тукарам, — поправил Гьян.
— Да, да, Тукарам. Посмотрим, будет ли он таким же… несокрушимым. Я заберу его в участок для допроса. Простая формальность, конечно.
Опасения Гьяна перешли теперь в испуг, у него замелькало в глазах.
— Не могли бы вы… быть может, вам удобнее допросить его прямо здесь, сейчас? — спросил Гьян глухим и, как ему самому показалось, дребезжащим голосом.
Инспектор замотал головой столь медленно и грустно, что можно было подумать: человек искренне сожалеет, что не в состоянии выполнить столь естественную просьбу.
— Нет, гораздо удобнее проделать это в участке, вдали… вдали от посторонних влияний. К тому же у нас там… у нас там более благоприятные условия.
— Я в самом деле не могу его отпустить… — начал Гьян. Ему пришлось остановиться, чтобы откашляться. — Я хочу сказать, он смотрит за волами. Фактически единственный слуга в доме. Он не может отлучиться. Без него мы беспомощны. Опять же волы… их надо кормить, поить… — Гьян заставил себя улыбнуться.
Инспектор, казалось, был чрезвычайно огорчен.
— Жаль, что он такой незаменимый. Но как мне поступить? В этих случаях предусмотрена определенная процедура. Когда мы разбираем какое-либо заявление, свидетель должен иметь возможность высказаться совершенно свободно, вне всякого воздействия. Все мы вынуждены терпеть подобные неудобства во имя правосудия, господин Талвар. Наступает день, когда правосудие предъявляет к человеку
