островах, а Хафиз-хан, говорят, живет до сих пор в Бомбее и оттуда направляет все движение. Он признанный вождь террористов в Индии, как Ганди — вождь Национального конгресса.
Но для Борцов Свободы Джитен Дас и Хафиз-хан — это великие имена, и только. Их подлинный вождь — Шафи. Это он приходит к ним каждую субботу, дает им задания, делит с ними риск и трудности.
Они знают его прошлое, знают, за что он мстит. Шафи было всего шесть лет, когда ему разрешили отыскать труп отца в груде других трупов, валявшихся за загородкой в Джаллианвале[34]. Это было жарким апрельским днем 1919 года. Покойники в Джаллианвале уже начали разлагаться. Их было там триста семьдесят девять — начальство приказало пересчитать, чтобы установить точную цифру. Шафи не скоро отыскал тело отца.
— Беднякам не по пути с движением бойкота английских товаров, которое проповедует сейчас Ганди, — убеждал их Шафи. — Чуть что, Ганди окажется в противоположном лагере и станет поддерживать англичан. Он ведь тогда только сунул нос в Джаллианвалу поглядеть, что там случилось, и пробыл всего пару минут, пока генерал Дайер не приказал пустить в дело пулеметы. Несколько мгновений — и триста семьдесят девять трупов валялись на земле, а раненых было больше тысячи.
В тот же вечер, когда Шафи Усман вместе со своей рыдающей матерью возвращался с похорон по улице Куча Карианвала, их заставили лечь на землю и ползти на животе — это был знаменитый «приказ генерала Дайера».
— Всем нам пришлось ползти на четвереньках, — рассказывал Шафи, — как собакам! Всем — мужчинам, женщинам, детям. Без исключений! За такое мы должны мстить, а не толковать о ненасилии! Даже сама идея ненасилия — оскорбление, нанесенное земле Шиваджи, Акбара и Ранджита![35]
Под его руководством они действовали сначала осторожно. Сперва всего-навсего писали индийские цифры вместо английских на километровых столбах, меняли обозначения на дорожных знаках, малевали антианглийские лозунги на стенах. Потом мазали дегтем статуи английских генералов и наместников. После этого стали перерезать телефонные и телеграфные провода, поджигать почтовые ящики, запихивая в них пропитанные маслом тлеющие лоскуты. Затем перешли к автомобилям англичан — насыпали песок в баки с маслом.
Теперь они закалились для более существенных дел: поджигали административные здания где- нибудь на окраинах, шпалы на железных дорогах, ломали накладки на рельсовых стыках. Они достали кусачки, которыми резали провода, и гаечные ключи, подходившие к болтам на рельсах. Все это снаряжение было аккуратно сложено позади мешков с песком, на которых сейчас отдыхали их усталые ноги. За последние две недели им удалось отвинтить семь штук накладок на рельсовых стыках. Однако самыми эффективными достижениями следует признать поджог загородной дачи в джунглях и крушение товарного поезда.
Однако не успели они насладиться собственными успехами, как Бенгалия вышла вперед: девушка из колледжа выстрелила в английского губернатора, когда он обращался к студенческому собранию.
— Какая-то девчонка нас опозорила, — констатировал Деби-даял.
Шафи бросил на него быстрый взгляд. Он непохож на других, этот Деби-даял, в своей шелковой кремовой рубашке, спортивной куртке и с часами фирмы «Ролекс» на руке. Не бедность и не удары судьбы привели его сюда. Откуда его пыл? Побуждения остальных членов организации были ясны Шафи Усману, а Деби-даял всегда оставался загадкой. Иногда Шафи даже чувствовал себя с ним неловко. Он не сомневался, что все остальные считают Деби-даяла его заместителем. Они знали, что спортзал и все его оборудование существует благодаря щедрости отца Деби, что те несколько зарядов динамита, при помощи которых был спущен с рельсов товарный поезд, Деби стащил со складов своего родителя.
— Когда мы намерены пустить в ход пистолеты? — спросил Имам Дин. — В Бенгалии даже девушки…
— А зачем пускать их в ход? — холодно парировал Шафи. — Губернатор остался невредимым. Они всегда надевают стальные жилеты под рубашку, когда идут на такие собрания. Девушку схватили на месте преступления. Теперь она выдаст других. В полиции ее заставят говорить, вы знаете, какие у них методы. Группу раскроют и посадят в тюрьму, все наше движение окажется под угрозой. Из-за чего? Из-за горячности одной девчонки. Чтобы убивать их, мы должны оставаться на свободе. Не из страха, а потому, что нам нужно продолжать наше дело и довести его до конца.
Все затаив дыхание слушали своего предводителя-мусульманина, который теперь стал так похож на сикха. Эта трансформация придала еще большую значимость их движению: религия ничего не значит! Человек, рожденный мусульманином, превратился в сикха — он даже носил кара[36].
У него не нашлось доброго слова о той девушке, он высказал только опасение — не пострадает ли все движение из-за ее поступка? Такова была сила его одержимости. Она ведь совершила ошибку. А те муки, которые ей теперь придется принять, — естественное следствие их опасного дела. В данном случае, возможно, это даже заслуженное возмездие.
— Можем мы придумать абсолютно безопасный способ, чтобы пустить под откос поезд? — спросил Имам Дин.
Шафи отрицательно покачал головой.
— И здесь необходимо взвешивать на разных чашах весов риск и результаты. Если мы хотим избежать шума и обеспечить себе пути отступления, лучше всего отвинчивать накладки на рельсах — когда поезд будет достаточно тяжел или скорость достаточно высока, он сойдет с рельсов. Нужно подстеречь еще один товарный состав. Это для нас самое подходящее. Все дело в весе: товарный — около тысячи тонн, а пассажирский — всего пятьсот. Мы не имеем права попусту тратить динамит и взрыватели. Нужно ждать случая.
Лицо его было бесстрастно, спокойно, голос звучал громко, отчетливо, глаза с большими черными зрачками, почти закрытые дрожащими ресницами, гипнотизировали собеседника. «При этом освещении он похож на статую спящего Будды», — подумал Деби-даял. Бородатый Будда в глубоком созерцании, излучающий душевный покой; мусульманин, превратившийся в сикха и смахивающий на Будду. Вот оно, разрушение религиозной замкнутости старой Индии!
— На повороте к Бегваду мы с Деби-даялом сняли три накладки, — заметил Босу. — Толку никакого.
— Скрепы удержали рельсы на шпалах, — объяснил Шафи, — так часто бывает.
— Нельзя ли как-нибудь вытащить скрепы? — поинтересовался Деби-даял.
— Они девять дюймов длиной и глубоко заколочены в дерево, по четыре штуки на каждой шпале. Потребуется несколько часов, чтобы убрать дюжину скреп. Правда, тогда дело будет верное.
— Конечно, мы сумеем это сделать, — решительно заявил Деби-даял, наклоняясь вперед. В резком свете шипевшей керосиновой лампы, свисавшей со стропил, его бледное, тонкое лицо с падавшей на глаза прядью черных волос горело воодушевлением.
«Он удивительно красив, — подумал Шафи, — этот мальчик, наш главный банкир, разучивающий приемы дзю-до с таким видом, будто вся его жизнь зависит от этого. Глаза большие, лучистые, рот полуоткрыт. Он выражает сегодня общее настроение военного совета: действовать!» — Шафи гордился своими людьми.
Но он обязан был практичным. Как руководитель он призван умерить их горячность, не допустить их бессмысленной гибели.
— Если мы одновременно сумеем снять накладки — вытащить по меньшей мере дюжину — и выломать или сжечь, скажем, четыре шпалы, тогда можно быть абсолютно уверенным в успехе, — сказал он. — Но у наших исполнителей это займет не меньше двух часов. Специалисты сделали бы гораздо быстрее. Операция под Мадрасом заняла сорок три минуты. Все было расписано по секундам. Но там действовали сами железнодорожные рабочие.
— Честное слово, мы можем сделать не хуже, — уверял Деби. — Несколько дней потренируемся, а потом проведем операцию. Все вместе.
— Нет, — сказал Шафи, облизывая языком свои тонкие розовые губы, — нет. Слишком мал для этого интервал между поездами. Конечно, все можно сделать куда проще и быстрее. Взрывы… Но только в том
