тем самым поддерживают экономику страны, которая нас угнетает. Только отвергнув все британские товары, только облачившись в платье из материи, сделанной у нас на родине, с гордостью и вызовом поощрим мы индийскую экономику, победим нашу нищету.
Это они — те, кто наряжается в британские костюмы, — помогают платить жалованье управителям, посылаемым в Индию, это на их деньги покупаются винтовки и штыки для солдат, которые стерегут нас, как пленников, для полицейских, которые и сейчас нас окружают. Но полицейским с дубинками нас не запугать. Давайте же убедим наших друзей и родных бойкотировать британские товары, сжигать на кострах одежду, которая олицетворяет наш позор. Пусть они принесут сюда свои шляпы и костюмы, рубашки и галстуки и подбавят жару в наш общий костер, который пылает во всех деревнях и городах. Этот огонь очистит нас, он сожжет и уничтожит в нас самих то, что противоречит истине и ненасилию. Но запомните: в этом благородном деле не должно быть ни запугивания, ни принуждения.
Бойкот английских товаров — вот наша задача!
Я прошу тех из вас, кто нерешительно держится сзади, выйти вперед. Отбросим всякую боязнь! Наш страх перед полицией сам по себе есть результат рабского положения нашего народа. Этот страх превращает нас во второсортную нацию. В свободной стране народ не боится полицейских, ибо там они всего лишь слуги народа, а не исполнители чужеземных законов. Выйдем же вперед и выскажем свою волю. Пусть не говорят про нас: в тот час, когда вся страна узнала путь к свободе, они стояли позади и тряслись от страха перед полицией. Путь ахимсы[2] — не для трусов. Истинное ненасилие несовместимо с робостью. Как сегодня мы швыряем в огонь иноземные костюмы, так должны мы покончить со всем тем в нас самих, что мешает нам посвятить себя истинному ненасилию — ахимсе.
Слава Махатме Ганди!
Молодой человек простер руки над толпой, а потом сел на свое обычное место — справа от Махатмы, который на мгновение оставил работу и положил руку ему на плечо.
Неожиданно для себя Гьян Талвар тоже крикнул:
— Слава Махатме Ганди! Пусть победит ненасилие!
Он стащил с себя темно-синюю с желтым шерстяную фуфайку и стал пробираться сквозь толпу к огню.
Эта фуфайке из английской шерсти была единственным элегантным его одеянием. Больше того — это было самое ценное его имущество. Прижимая ее к груди, он чувствовал, какая она мягкая и теплая, словно пушистый зверек. Ему вдруг захотелось подавить свой порыв, убежать, но было поздно. Люди у костра расступились, подбадривая его криками. Он подошел поближе и швырнул фуфайку в огонь.
— Конец! — взревела толпа. — Здорово!
И все же люди еще колебались: подбадривали взглядами друг друга, с опаской поглядывали на белых полицейских сержантов, тихо переговаривались. И вдруг умолкли — из толпы выбежала девушка, изящная, темноволосая, хорошо одетая. Наряд выделял ее среди всей толпы, как яркие перья экзотическую птицу. Поверх огненного сари на ней была шубка из дорогого меха. Ни на кого не глядя, приблизилась она к костру. Минуту стояла неподвижно, склонив голову. Блики костра играли на ее шубке, сари и в иссиня-черных волосах. Потом она сняла шубку и бросила ее в костер…
Молчание длилось еще мгновение. А потом словно какой-то клапан открылся. Раздались торжественные клики: «Бхарат-мата-ки джай! Победа Матери-Индии!» Люди бросились вперед наперегонки, чтобы предать огню свои пальто, шапки, рубашки. «Махатма Ганди — ки джай! Бхарат-мата — ки джай!»
Гьян был потрясен видом прекрасной девушки, стоявшей у костра в свете пламени. «Словно Богиня огня», — подумал он. А потом яркое цветовое пятно скрылось в толпе, как будто ее и не было никогда или она растаяла в огненных бликах.
Но запах горящего меха был реальностью. Он оставался в воздухе до самого конца митинга. Ганди отставил в сторону свою прялку и едва заметно улыбнулся. Он сложил руки в прощальном приветствии и встал, чтобы уйти.
— Слава Махатме Ганди!
И снова Гьян с удивлением услышал собственный голос:
— Слава Матери-Индии! Ненасилие не для трусов!
Эти слова прозвучали как молитва.
Зеленые отблески заката
Половодье можно было предсказать заранее. Оно происходило каждый год в конце июня, вскоре после того, как в колледжах начинался летиий семестр.
Горячая земля Пенджаба, иссохшаяся и растрескавшаяся, мечтала о влаге. Измученная, она жаждуще вздрагивала под бесстыдным взором летнего неба, уповая лишь на щедрость грядущего половодья. Каналы становились похожими на узкие улочки. Пять рек[3] превращались в струйки коричневой жидкости, а последний сезон муссонов казался смутным воспоминанием.
И вот, словно в ответ на мольбу, низверглись потоки, переполняя каналы, русла рек, затопляя берега и обещая новый сезон изобилия.
Где-то высоко в Гималаях, у самых истоков рек, за четыреста миль отсюда, яростное солнце растопило могучие пласты зимних снегов. Миллионы миллионов- снежных кристалликов превратились в капли воды. Природные плотины заколебались, дрогнули, обрушились. А еще через три дня пять рек Пенджаба взревели, как чудовища, глотающие и извергающие воду.
В Дарьябаде, как и повсюду, люди на велосипедах, пешком и на телегах, в повозках, запряженных волами, и на рикшах спешили к берегам реки. Ликующие, восхищенные, они следили за кипящим потоком, который сумел усмирить летний зной.
Некоторые добирались даже за тридцать миль до Берчи-багха, где сто лет назад река Ченаб свернула со своего векового пути. Здесь можно было увидеть старое русло, его высокие, четко очерченные, белые с розовым берега, сверкающие блестками слюды.
Старое русло тоже ждало своего часа, когда поток разрастется настолько, что ненадолго заполнит и его, а избыточные воды, устремившись по прежнему своему пути, образуют сверкающие голубые озерца среди песка. Берчи-багх — излюбленное место для пикников. А всего в полумиле находится главное русло реки Ченаб — хмельной, разъяренной и даже грозной; люди опасаются, что однажды она захочет снова покинуть свои берега.
Однако пикник в песках Берчи-багха у старого русла доступен лишь владельцам собственных машин. Гьян никогда не бывал там. Он сидел в читальне, просматривая «Сивил энд милитэри гэзетт»[4], когда к нему подошел Деби-даял.
— Мы собираемся сегодня вечером в Берчи-багх, не присоединишься к нам? Если у тебя нет других планов, конечно…
Нет, других планов не было. У таких юношей никогда не бывает «других планов». Они сидят в своих комнатах, притворяясь слишком занятыми, — ведь им некуда пойти.
Гьян поблагодарил Деби-даяла, стараясь, чтобы в голосе его прозвучало безразличие. На мгновение он даже пожалел, что не додумался сказать: «Извини, но у меня и в самом деле другие планы».
— Захвати купальные принадлежности, — посоветовал Деби-даял. — В старом русле совсем не опасно плавать.
— Благодарю, — снова ответил Гьян. Когда Деби ушел, он стал раздумывать, где бы одолжить купальные трусы, ибо его собственные, дешевые, штопаные и выцветшие, никуда не годились.
Гьян не мог понять, что побудило Деби пригласить его. Деби принадлежал к числу самых знатных персон в колледже, а он, Гьян, был просто одним из многих. Деби — единственный сын деван-бахадура Текчанда Кервада. Его семья жила в Дарьябаде больше столетия. Им принадлежали большие участки земли вдоль каналов, им принадлежала строительная компания «Кервад», им принадлежала жилищная компания «Кервад» и бог знает что еще. Даже улица в военном городке носила их имя — Кервад-авеню.
