— Не задумал ли ты сломать ему шею или что-нибудь в этом роде? — допытывался Босу. — Своим любимым японским приемом…
— Нет. Разве что… это окажется абсолютно необходимым. Я не стану затевать драку, обещаю тебе. И все-таки я не хочу тебя впутывать. Сам справлюсь.
— Не пори чушь! Я желаю идти с тобой, будь оно все неладно! Не пущу тебя одного, не для того я тащился сюда из Калькутты.
Деби улыбнулся ему.
— Ладно. Будешь охранять дом снаружи. Если увидишь или услышишь что-нибудь подозрительное, подашь знак. Помнишь наш старый пароль: «Джай Рамджи-ки!» — как будто кого-то приветствуешь. Только громко, чтобы я услышал. Тогда я выберусь оттуда, и мы встретимся здесь. Идет?
— Если ты настаиваешь… Но я предпочел бы пойти с тобой и взглянуть в глаза этому типу. Долго ты собираешься там торчать?
— Минут десять, не больше. Но нам нужно спешить. Мало ли какая там может случиться задержка. Вот еще что запомни: когда я выйду оттуда, ты должен убедиться, что Шафи за мной не следит. А затем возвращайся сюда и жди.
Они дважды обошли вокруг дома, прежде чем Деби решился войти. Привратник встретил его ухмылкой и поблагодарил, получив рупию. Гостиная была украшена в стиле Моголов: бархатные портьеры, задрапированные двери, огромные, покрытые парчовыми коврами диваны, на которых восседали девицы, одетые теперь в широкие пижамы из прозрачной материи и в шелковые шарфы, закрывавшие грудь, В гостиной царил полумрак. Музыкант касался струн ситара, повторяя одну и ту же ноту. Для завсегдатаев было еще рановато.
Аккаджи встала ему навстречу и низко поклонилась, приложив руку ко лбу. При этом она улыбалась льстивой улыбкой, предназначенной для клиентов с большими деньгами. «Значит, в полицию ходила не она, — подумал Деби. — Для этой грязной работы Шафи отыскал кого-то другого».
Быстрым взглядом Деби осмотрел комнату. Девицы держатся нарочито застенчиво — глаза потуплены, позы натянутые. Он сделал знак Аккаджи. Она поманила его в свою комнату, скрытую за гостиной, и жестом пригласила присесть на ковер. Приготовления завершились. Можно было начинать вечер. Владычица дворца расположилась в своей конторе.
— Итак, которая из девушек приготовит для вас бетель сегодня вечером? — деликатно спросила хозяйка. — Вы видели всех.
Так начиналась обычная здесь мерзостная процедура. — Предполагалось, что девушка, которую вы приглашаете на вечер, всего-навсего изящно свертывает для вас листья бетеля. И цену вам назначают вовсе не за ночные развлечения, а именно за эти невинные листья бетеля, которые она приготовит в гостиной в присутствии всех подруг. Платить надо вперед и немедленно, а уж потом вы получите право занять одну из кабинок во внутренней части дома.
— Я не собираюсь здесь угощаться бетелем, — заявил Деби-даял. — Я намерен забрать кое-кого с собой, чтобы мне свертывали листья до конца моих дней.
— О! — старуха словно язык проглотила, не в силах унять дрожь; она пристально всматривалась в лицо необычного клиента. — Надеюсь, вы знаете, молодой человек, что девушку отсюда можно взять только навсегда. Это все равно что жениться. Мы ведь обратно не принимаем.
Деби кивнул. «Как вороны, — подумал он, — стоит одной отстать от стаи, она не может вернуться — заклюют до смерти».
— Пожилые люди лучше с этим справляются, — заметила она нравоучительным тоном. — У них есть семья. И они умеют устроить девушку со всеми удобствами. А вы сами кто? Должно быть, шикари?[77]
«Любопытно, это еще один символ, что ли? — подумал Деби. — Вроде свертывания листьев?»
— Нет, я не шикари.
Старуха осклабилась и вытерла косынкой капли слюны с подбородка.
— У шикари есть пословица, — сказала она: — «Спас жизнь — позаботься о ней». Когда убивают тигрицу, приходится убивать и детенышей. А уж если пощадят их, так не бросят — возьмут с собой и вырастят.
Деби нетерпеливо барабанил пальцами по потертому бархатному валику. Какое ему дело до всего этого?
Старуха снова ухмыльнулась и вытерла губы.
— Я объясняю это каждому, кто собирается взять девушку отсюда. Таково мое правило. Бывало, богатому юноше понравится красавица, и он уведет ее с собой. Но скоро он натешится, родители грозят, что перестанут давать ему деньги, — тогда девушка и оказывается на улице, нищая. Вот я и говорю: куда благороднее убить тигренка, чем оставлять его в джунглях на произвол судьбы.
Начиная терять терпение, Деби демонстративно поглядывал на часы.
— Вы, похоже, торопитесь, — продолжала она, — в таком деле спешить не надо. Даже приезжие — из Калькутты, из Бомбея — несколько дней выжидают.
— Да, я действительно спешу. Опаздываю на поезд.
— Какую девушку вы облюбовали?
— Мумтаз.
Деби показалось, что в ее глазах мелькнула тревога.
— Мумтаз… Да, она обходительная девушка. Чудесно поет и танцует. Но я хотела бы предложить другую — вы видели ее, когда шли сюда — знатоки говорят, та девушка гораздо искушеннее в… свертывании листьев бетеля.
Он начинал приходить в ярость от этой болтовни.
— Послушайте, я пришел за Мумтаз. И хочу забрать ее сию же минуту.
— Я вас поздравляю с таким выбором, — промямлила хозяйка. Лицо ее было теперь спокойным. — Только вот… Нельзя ли это сделать завтра?
Деби сделал негодующий жест.
— Нельзя завтра! Даже через десять минут нельзя! — Он снова взглянул на часы.
— Дело в том, что она сейчас занята с вашим другом. На один вечер, конечно.
— Тогда отправляйтесь и заберите ее. Скажите что хотите. Это ваше дело. — Деби вытащил толстую пачку денег.
Старуха жадно загляделась на деньги, но заставила себя отвести глаза.
— Как я могу ее вызвать, — сказала она в замешательстве. — Это будет невежливо.
— Что ж, очень жаль! — Деби спрятал деньги. — Я слышал, вы готовы дать ей свободу за восемь тысяч рупий. Я собирался предложить вам десять. — Он встал.
— Прошу вас, обождите. Я же не говорю, что это невозможно устроить. Десять тысяч, вы сказали?
— Да. Но я не могу больше ждать.
— Пожалуйста, посидите минуточку. — Она с усилием встала с ковра и поспешно вышла из комнаты.
Из гостиной, которая была отделена от Деби лишь легкой занавеской с круглыми отверстиями для глаз, доносились теперь не только звуки ситара, но и барабанная дробь и перезвон маленьких колокольчиков, прикрепленных к ногам танцующих девушек. Десять минут, о которых Деби условился с Босу, прошли.
Аккаджи возвратилась, ведя за руку Мумтаз.
— Поклонись этому джентльмену, он теперь твой господин, — приказала старуха.
Мумтаз низко склонилась до земли, как полагалось при Моголах, и дотронулась правой рукой до своего лба. Только после этого она осмелилась поднять глаза и взглянуть на своего нового хозяина. «Поразительно, как сохраняется здесь этикет давно ушедших времен», — подумал Деби. Девушка плакала.
Аккаджи еще пересчитывала бумажки, когда дверь в комнату распахнулась. На пороге стоял разъяренный Шафи.
