Понтий Пилат. Психоанализ не того убийства

Читательницы дамских романов составляют низы иерархии. Им, согласно аксиомам литературоведения, должен быть мало интересен безбрачный прокуратор. Зато в страданиях Маргариты, стилизованных под страстную любовь жухлой некрофилки к яркому некрофилу (именно стилизованных, ибо мастер не яркий некрофил, а Маргарита — далеко не жухлая), они должны узнавать сладчайшие извивы собственной жизни.

Что ж, на литературоведение вообще бы не было спроса, если бы литературоведы не выставляли на обозрение некоторые правдоподобные обобщения, понятно, второстепенные и в русле суверенитизма. Другое дело, что выпускникам литкурсов, верующим в верность всей преподаваемой системы взглядов, «почему-то» не удаётся написать роман столь же популярный, как «Мастер…».

Вождиц и «бульвар» разделяет слой «придворных дам». Им не должен нравиться ни роман мастера, ни московская линия «Мастера…». («Мастер…» исходно писался для размышления: Булгаков был прекрасно осведомлён о тех требованиях к произведению, которые позволяют ставить его на сцене или экранизировать. Введя в действующие «лица» кота Бегемота, Булгаков обрёк все подробные экранизации и постановки «Мастера…» на невозможную пошлость. Тем самым Михаил Афанасьевич гениально высказал своё отношение к театральной публике и «влюблённых в кино» торчков и от них всех отгородился. Ибо писал для неугодников.)

«Придворные дамы» перешли грань, отделяющую ярких некрофилов от жухлых, но до уровня «прекраснейших» ещё не изгадились, потому описание кривляний Маргариты под «жухлую» их не трогает: стороннее не волнует вообще никого.

Роман мастера «придворным» также не интересен, потому что в них не инициирована психоэнергетическая травма, назовём её—«комплекс жены Пилата». У «придворных» не горят сердца от «мастерских» рассуждений, что-де Иешуа и Левий Матфей убожества, а у прокуратора, гада (ух, и властного деспота!), вообще не было жены.

Если бы элементы толпы были психоэнергетически суверенны, то «Мастера и Маргариту» «придворные» вообще бы не читали. Ибо роман — не только текст для размышления, но и приглашение к «кладовым» родовой памяти.

Но «придворные» психоэнергетически не суверенны, следовательно, желание гранд-дам снова и снова перечитывать «мастерский» роман должно восприниматься «придворными» психоэнергетически — и они тоже будут снова и снова перечитывать «Мастера…», хотя ни одна из частей романа им нравиться не будет.

Понятно, «придворные» — часть иерархии, и потому одни, поближе к вершине, числом поменьше, будут с б`ольшим интересом читать про палящее солнце над Ершалаимом и золотые статуи гипподрома, а другие, числом поболее, — не интересуясь «новозаветными» событиями, хотя и без особого удовольствия, но будут «почему-то» вновь и вновь перечитывать даже не «московскую» линию «Мастера…», а «любовную» историю Маргариты.

Та «романтическая особа» с сигареткой как раз и относилась к этим последним — отсюда и её странные на первый взгляд перечитывания «Мастера…» без особого удовольствия и Ершалаима.

«Придворная», «дворня», «дворовая» — слова не только однокоренные, но, с точки зрения теории стаи, по смыслу близкие. «Подзаборница» — синоним «придворной» только для додемократических времён (в прежние времена от дворцов их отделяло кастовое устройство общества, в советские — отсутствие дворцов). Нашему поколению посчастливилось жить в век революций и, казалось бы, кардинального переустройства общества, когда понятия «подзаборница» и «придворная» слились осязаемо. Приблизились те времена, и настали уже, когда «подзаборницы» будут в дочерях своих выцежены в элитные учебные заведения, в которых принюхиваться пристойно только к утончённым французским духам. (Загляните в специальную литературу — самые-рассамые дорогие элитные духи делаются из выделений ануса… А вообще-то далеко не случайно, что родина утончённых духов и минета одна — та, откуда предок Маргариты.)

Однако, чтобы рассматривать реакцию на «Мастера…» как точный характерологический тест, следует учитывать, что до времени завершения формирования «иудо-внутреннической» всепланетной стаи среди нас будут порой встречаться женщины и иных психотипов: «внешницы» скорее предпочтут претерпеть мучительную казнь, чем прочтут стилистически отчётливо «внутреннический» роман, а женщины из стана неугодников хотя и оценят «Мастера…», но со временем и даже достаточно быстро предпримут шаги в сторону Первоисточника. Есть и такие, которые вообще неспособны читать. А у кого-то на книгу нет денег.

Итак, в чём же заключается, если подытожить вышесказанное, тайное знание Михаила Булгакова, которое обеспечило его произведению рекордный читательский интерес? При том что исполнители, которые, собственно, и составляют абсолютную массу покупателей, нисколько не понимают этот роман для размышления?

Очень многие, наверно, даже почти все писатели мечтают о больших тиражах и множестве переизданий — раскупать же такие тиражи может только толпа.

Кто спорит, «бульвару» литературные героини, разодетые под «королев» обычные прошмандовки, внутренне близки — но для достижения подобными поделками сверхпопулярности этого недостаточно. «Бульвар» — это не просто описания дегенеративных межполовых взаимоотношений (даже при заключении браков эти отношения, в сущности, — растянутая во времени свалка), это ещё и «философия», оправдывающая их бесталанную жизнь. Та же, в сущности, жажда оправдания-забытья, что и у Маргариты, но не за Убийство, а за пусто-тупо-преступно-садо-мазо-исполнительскую жизнь. Жажда забвения от тяжести лелеемого смертного греха иссушает не только «королев», но и вообще всех предуготованных к вечной погибели.

В «КАТАРСИСе-1» описан случай, когда на меня напирала толпа, спутавшая меня с православным священником, и требовала принять исповедь и отпустить грехи. Одна из «кающихся», любовница председателя православного благотворительного фонда, средства которого этими любовниками разворовывались, за слова прощения сулила любые деньги (я ей говорил, что грехи отпускает один Бог, на условии покаяния и оставления греха) — но собиралась ли она прекратить грешить? Нисколько. Это следует из её укоризненных слов, что-де до сих пор ей удавалось договориться со всеми православными священниками, то есть неоднократно, — как тут не догадаться, что после очередного платного «прощения грехов» она продолжала свои занятия.

Итак, «дамский роман», на который столь многим не жалко денег, и составляют нашинкованные эпизоды похождений млеющей перед ярко анально-накопительным «Ромео» прошмандовки-«королевы». Эти эпизоды заквашены на оправдывающей «философии»: половинку, дескать, не встретила потому, что якобы не повезло, хотя якобы встречи достойна, да и чт`о есть талант? истина? Но главный роман Булгакова, хотя как бы и содержит в себе все эти признаки, пусть перечёркнутые иронией, по тиражам многократно превзошёл любой из «дамских романов», даже самый старательно «раскрученный».

Дело не в неугодниках, которые ценят это предтечное произведение, — их слишком мало, чтобы существенно повлиять на тираж.

Дело не в «придворных»-«дворовых» — хотя раскупаемое ими число экземпляров значительно.

Дело не в композиции, переплетении параллельных сюжетов, — пользующихся этим известным приёмом неисчислимое множество.

Дело и не в стиле — подражателей стилю «Мастера…» тоже море, да Булгаков и не первый, — ан нет, не забирает.

У «дамских романов» нет такого успеха, поскольку стремящиеся к популярности писатели не владеют тайным знанием человека, свободного от пилатоненавистничества. Ибо все они в веригах «философии» бытового суверенитизма, а это «труба», руки же заняты «чётками» отрицания родовой памяти — и «включить» пылающий интерес «королевы Элфейма» они не в состоянии.

А вот Михаил Булгаков зажечь интерес «королевы Элфейма» сумел, тем проникнув в самый «командный пункт» стаи и зацепив разом её всю.

Горение вождиц психоэнергетически передаётся жухлым, и без того разбуженным кривляниями Маргариты при мастере, отсюда и тиражи.

Такова мощь Тайного Знания: бредущих по жизни в никуда в составе стаи погоняет боль,