Комментарий к роману 'Евгений Онегин'

«Lettre amoureuse d'Heloise a Abailard») «L'art d'ecrire… fut sans doute invente / Par l'amante captive et l'amant agite»[454], или, как это выражено Поупом в его «Послании Элоизы к Абеляру» (1717), стихи 51–52, «Небеса преподали науку писем сначала горемыкам — / Покинутым любовникам и плененным девушкам». Она требует, чтобы автор обеспечил главных героев конфидентами (впрочем, Лакло и Гете опускали ответные письма этих подставных лиц). Задушевным приятелем Сен-Пре выведен некий лорд Эдуард Бомстон, переживающий собственный роман в Италии. В письме III (ч. II) он предлагает Юлии и ее возлюбленному «край, где уготовано убежище для любви и невинности» в своем поместье «dans le duche d'York»[455], где (как ни странно) «мирный поселянин еще хранит простые нравы… счастье, дарованное чистым душам». Остается только гадать, как ко всему этому отнеслись бы «мирные поселяне».

Однако успех роману принесли не эти несуразицы, но общий романтический дух, драматические восклицания («Варвар!», «Невинное дитя!», «Жестокий!»), обращенные как к самому пишущему, так и к его корреспонденту, прощания, знаменитый первый поцелуй в боскете… Историки литературы сильно преувеличивают sens de la nature[456]у Руссо; он продолжает видеть les champs[457]сквозь кружевную завесу морали.

Вольтер проявил крайнюю суровость к своему главному сопернику; в Послании XCIV к герцогине де Шуазель (Choiseul; 1769) он пишет:

[Jean-Jacques]… aboie a nos beautes [наших прекрасных дам].
Il leur a prefere l'innocente faiblesse,
Les faciles appas de sa grosse suissesse,
Qui contre son amant ayant peu combatlu
Se defait d'un faux germe, et garde sa vertu.
……………………………………
…gardez-vous bien de lire
De se grave insense l'insipide delire.[458]

(Ср.: Е0, гл. 1, XXIV, 12.)

Сам Лагарп, автор лицейского учебника Пушкина, критикуя сюжет и образы главных героев, хвалил роман Руссо за страстность, красноречие и умение говорить о человеческих слабостях языком честности и добродетели.

В связи с этим и другими читанными Татьяной романами следует отметить, что их героини — Юлия (несмотря на ее добрачный fausse-couche[459]), Валери и Лотта (невзирая на вырванный у нее силой поцелуй) — остаются такими же верными своим мужьям, как княгиня N. (урожденная Татьяна Ларина) своему, да и Кларисса отказывается выйти замуж за своего соблазнителя. Обратите также внимание на чувство едва ли не патологического уважения и своеобразную экзальтированную сыновнюю любовь, которую испытывают юные герои этих произведений к зрелым и необщительным супругам молодых героинь.

7—11 …Юлии Вольмар, / Малек-Адель и де Линар, / и Вертер… Грандисон… — Волшебство аллитерации, извлеченное нашим поэтом из имен популярных героев или, лучше сказать, из контрапункта, создаваемого этой последовательностью имен, представляет восхитительный пример того, как художник различает поэтический рисунок в прозаическом хаосе. Начавшись с легкой, лепечущей игры на «л» («Любовник Юлии Вольмар, Малек-Адель и де Линар»), мелодика переходит к задумчивым «м» («мученик мятежный») и заканчивается комическим апофеозом духовых «о» («И бесподобный Грандисон, / Который нам наводит сон»), завершающим инструментовку этой изумительной строфы.

8 Малек-Адель — герой «Матильды» (1805)^{71}, мертворожденного романа чувствительной, но бездарной Софи Коттен, урожденной Мари Ристо (Sophie Cottin, nee Marie Ristaud, 1773–1807), вдовы парижского банкира, который, «будучи тронут ее нежностью», женился на ней, когда она была еще «задумчивым семнадцатилетним ребенком». Малек-Адель — мусульманский военачальник времен Третьего крестового похода (XII в), отважный и блистательный воин, который среди песчаных бурь влюбляется в английскую путешественницу — добродетельную принцессу Матильду, сестру короля Ричарда Львиное Сердце. Должен признаться, что я перелистал, не читая, десятки страниц. Однако скука, вызываемая этим произведением, несравнима с той, которую порождает «Дельфина» мадам де Сталь или, например, приторные «исторические» романы, распространяемые среди домохозяек книжными клубами в сегодняшней Америке.

8 Де Линар — молодой герой романа «Валери, или Письма Постава де Линара к Эрнесту де Г.» («Valerie, ou Lettres de Gustave de Linar a Ernest de G.», London, 1803; Paris, 1804; я пользовался изданием 1837 г.) мадам де Крюднер (Барбара Юлиана, баронесса фон Крюднер, в девичестве фон Фитингофф), немки, писавшей по-французски, одной из самых романтических женщин своего времени. Писательница и влиятельный религиозный мистик, она родилась в Риге в 1764 г., умерла в Крыму, в Карасу-базаре, в 1824-м, Ее первым любовником (ок. 1785 г.) был русский дворянин (кажется, Александр Стахеев), служивший в Венеции секретарем барона фон Крюднера, русского дипломата, за которого Барбара Юлиана вышла замуж в семнадцатилетнем возрасте. Перед тем как застрелиться из-за неверности возлюбленной, изменившей ему и барону с новым любовником в Копенгагене, Стахеев написал фон Крюднеру письмо с признанием. Роман мадам фон Крюднер, создававшийся в Италии и Швейцарии, в определенной мере автобиографичен. Она сама его рекламировала, спрашивая в галантерейных лавках шляпки a la Валери. Ее восторженность абсолютно покорила Александра I, которого она окрестила Ангелом Господним, когда они познакомились в Хейльбронне в 1815 г.

Юная Валери, графиня де М., очевидно родом из Ливонии, вышедшая замуж в четырнадцатилетнем возрасте и познакомившаяся с де Линаром в шестнадцать, унаследовала от Юлии замечательного печального старого мужа и пепельно-белокурые волосы. Однако в отличие от пышущей здоровьем швейцарки, Валери изящна, бледна, хрупка и гибка, ее синие глаза чуть темнее, чем у Юлии, и взгляд их то чрезмерно весел, то безразличен.

Постав де Линар, поклонник, которого она не любит, темноволосый и грубый молодой швед, метафизически соотносится с Акселем Ферзеном, героическим, меланхоличным и эксцентричным любовником королевы Марии-Антуанетты. Символы характера де Линара и его настроений — одиночество, горные вершины, бури, манера передвижения «marchant-a-grand-pas»[460] (обретшая своего прославленного представителя в Константине Левине из «Анны Карениной» Толстого), прижимание горящего лба к холодному стеклу (что будет практиковаться Базаровым в «Отцах и детях» Тургенева), тоска, апатия, луна и пневмония.

Произведение не лишено отдельных прелестных пассажей — аромат апельсинов и крепкого чая, сопутствующий Валери, исполненный драматизма танец с шалью, итальянские соловьи, роза в ее волосах, «mon ame defaillante de volupte»[461] и внезапно подмеченная деталь: «des vers luisants sur les haies de buis»[462] или описание вспархивающего сфинкса (сумеречной бабочки) со ствола кипариса на старом кладбище, заросшем цветущими сливовыми деревьями. Следует отметить, что не только новое богатство туманных и наполненных мягким ароматом пейзажей, но и основные состояния томности, страсти и ее увядания скорее ближе к Шатобриану, чем к Руссо. А боскеты, приют светлячков, поручены заботам того же самого садовника, который подстригал «миртовые кущи… пристанища светляков», обрамлявшие дорожки Ливорно, где, согласно воспоминаниям вдовы Шелли, поэт однажды летним вечером услышал жаворонка и увидел «золотого светляка в росистой лощине», упомянутых в его знаменитой оде^{72}