стих (52) «Пиров» в качестве эпиграфа к «московской» седьмой главе (1827–1828, опубликована в 1830) и косвенно упомянул стихи 129–139 в гл. 4, XLV (см. коммент. к гл. 4, XLV, 1, 7).
Пушкин — тот, каким он был в 1819 г., — описывается Баратынским в поэме (стихи 210–213) как:
Очаровательный певец Любви, свободы и забавы, Ты, П<ушкин>, ветреный мудрец, Наперсник шалости и славы… В переработанном издании «Пиров» (1826), вышедшем в свет вместе с поэмой Баратынского «Эда», о Пушкине говорится:
Ты, П<ушки>и наш, кому дано Петь и героев, и вино, И страсти молодости пылкой, Дано с проказливым умом Быть сердца чудным знатоком И, что по-моему не малость, Быть прелюбезным за столом! В окончательной редакции 1835 г. «чудным» заменено на «верным», а следующие две строки сплавлены в одну:
И лучшим гостем за бутылкой. Баратынскому не нравился ЕО, и в письме от 1832 г. он отзывается о романе как о блистательном, но юношеском подражании Байрону.
*** Предваряя посылаемый Прасковье Осиповой, находившейся тогда в Твери, экземпляр «Пиров» и «Эды» (опубликованных 1 февраля 1826 г.) 20 февраля 1826 г. из Михайловского, Пушкин доброжелательно отзывался об «Эде», «финляндской повести», как о «chef-d'oeuvre de grace, d'elegance et de sentiment»[515]. Эта на редкость неуклюжая и банальная поэма, состоящая из 683 стихов четырехстопного ямба со свободной схемой рифмовки, была начата в 1824 г., опубликована в 1826-м и переработана в 1835-м. Финская девушка Эда, соблазненная русским гусаром Владимиром, по несчастному совпадению (стихи 63–69) внешне мало чем отличается от Ольги Владимира Ленского (Е0, гл. 2, XXIII, 5–8):
Румянец нежный на щеках, Летучий стаи, власы златые В небрежных кольцах по плечам, И очи бледно-голубые Подобно финским небесам, Готовность к чувству в сердце чистом, — Вот Эда вам! (В окончательном тексте 1835 г. последнее восклицание убрано.)
Поцелуй Эды и Владимира описывается как «влажный пламень» (стих 159), заимствованный, как я заметил, из «Обеда» Шарля Мильвуа (Ch. Millevoye, «Le Dejeuner»):
Un long baiser, le baiser du depart Vient m'embraser de son humide flamme.[516] 1 …томной… — Излюбленный эпитет Пушкина и его школы — «томная глава», «томные глаза», «томный взор», что в основном соответствует аналогичному понятию у французских и английских писателей-сентименталистов; но в силу своей созвучности с прилагательным «темный» и благодаря по-итальянски насыщенному звучанию русский эпитет по своей мрачной торжественности превосходит английский «languorous» и не обладает ироничностью последнего Следует отметить, что состояние и ощущение «неги» близко по значению более наигранному и, как правило, менее приятному состоянию «томности». То, что это состояние, хотя зачастую и окрашенное лирическими чувствами, по сути своей неприятно, подтверждается еще одним словом — «томление», передающим болезненное ощущение пустоты, томительную пресыщенность (гл. 3, VII, 12). Глагол «томить» образует возвратную форму «томиться», то есть «тосковать». Прилагательное «томный» встает в один ряд с синонимами определения «вялый».
12—13 Именно в Финляндии Баратынский написал свое первое стихотворение, открывшее для проницательного читателя его талант. Речь идет о «Финляндии», впервые опубликованной в 1820 г. в журнале «Соревнователь просвещения и благотворения». Вот начало этой элегии в духе Оссиана, состоящей из 72 ямбических стихов со свободной схемой рифмовки:
В свои расселины вы приняли певца, Граниты финские, граниты вековые… и завершение:
Златые призраки, златые сновиденья, Желанья пылкие, слетитеся толпой! Пусть жадно буду пить обманутой душой Из чаши юности волшебство заблужденья! Что нужды до былых иль будущих племен? Я не для них бренчу незвонкими струнами. Я, невнимаемый, довольно награжден 
