Комментарий к роману 'Евгений Онегин'

грузного занавеса в аллегории или апофеозе. Но некогда подсиненный кубовой краской английский «пурпур», повинуясь присущему англичанам саксонскому культу цвета, более тяготел к тону сливы, бабочки-переливницы (английское имя которой — «The Purple Emperor» — «Пурпурный император»), вереска в цвету, дальних холмов — словом, к аметистовому и фиолетовому. «You violets… / By your pure purple mantles known» («О вы, фиалки… / Мы узнаем вас по вашим чисто-пурпурным мантиям»), — писал сэр Генри Уоттон (Henry Wotton, 1568–1639) в стихотворении, посвященном Елизавете Богемской. Шекспировские «long purples»[627] («Гамлет», IV, VII, 170) оборачиваются у Летурнера (Letourneur) во «fleurs rougeatres»[628], которые, конечно, делают абсурдным их сравнение с посиневшими пальцами мертвецов из того же отрывка. Ярко-красная разновидность пурпурного все же встречается у Шекспира и других поэтов его времени, но истинный ее расцвет, по счастью недолгий, приходится на эпоху псевдоклассицизма, когда Поуп, будто по умыслу, сообразуется с французским употреблением «pourpre». Ученик Поупа Байрон последовал примеру учителя, и Пишо вряд ли можно упрекнуть в неверном выборе цвета, когда он переводит из «Дон Жуана», II, CL, 2–3 («…the lady, in whose cheek / The pale contended with the purple rose»[629] ): «…la jolie personne, sur les joues de laquelle le vermillon de la rose semblait le disputer a la paleur des lis»[630]. Такой перевод (куда автор его непроизвольно засунул обязательную спутницу бледности — лилию, получив при этом банальнейший литературный оборот) отождествляет пурпур с цветом крови.

1—4 В одной из своих «Вздорных од» Александр Сумароков (1718–1777), один из значительных стихотворцев своего времени, спародировал образность Ломоносова:

Трава зеленою рукою
Покрыла многие места;
Заря багряною ногою
Выводит новые лета.

Пушкин в примечании 34 к четверостишию строфы XXV цитирует зачин ломоносовской «Оды на день восшествия на престол императрицы Елисаветы Петровны» (1748), состоящей из двадцати четырех строф с рифмовкой ababeeciic.

Еще одна «багряная рука» появляется в оде Ломоносова на более раннюю годовщину царствования той же особы (1746), в ней двадцать семь строф (стихи 11–14):

И се уже рукой багряной
Врата отверзла в мир заря,
От ризы сыплет свет румяной
В поля, в леса, во град, в моря.

Но первая «багряная рука» появилась у Ломоносова еще раньше, в оде, известной только по отрывку, который он опубликовал в своем «Кратком руководстве к красноречию» (1744). Она, кстати, довольно легко ложится на английские рифмы:

Сходящей с поль златых Авроры
Рука багряна сыплет к нам
Брильянтов, искр, цветов узоры,
Дает румяный вид полям;
Светящей ризой мрак скрывает
И к сладким песням птиц возбуждает.
Чистейший луч доброт твоих
Украсил мой усердной стих;
От блеску Твоея порфиры
Яснеет тон нижайшей лиры.

Порфира («королевский пурпур») из стиха 9 этого отрывка не всегда видится русским поэтам кроваво-красной. В стихе 6 великолепного стихотворения Шевырева «Сон» (пятьдесят три стиха, написанных четырехстопным ямбом; опубликовано в 1827 г.) порфира имеет оранжевый оттенок («в порфирах огненно-янтарных»). Франтишек Малевский (1800–1870), польский литератор, отмечал в своем дневнике, что этот самый «Сон» разбранили (назвав «пьяным бредом охотника до шампанского, у которого в глазах двоится»^{121}) на вечере у Полевого, где присутствовали Пушкин, Вяземский и Дмитриев[631]. Шевырев, наверное, знал английский: похоже, что он взял свой эпитет из «L'Allegro» Мильтона (1645), стихи 59–61:

Right against the Eastern gate,
Where the great Sun begins his state,
Rob'd in flames, and Amber light…

(Прямо против Восточных врат,
Где начинается царство великого Солнца,
Одетого в пламя и янтарный свет…)

Варианты

5—10 Черновики (2368, л. 43 об.), стихи 5–6:

С ребятами, с учителями
Соседи целыми семьями…

Отвергнутый черновик (там же), стих 5:

С мадамами, с учителями…

Еще один черновой вариант (там же), стихи 5—10: