Западная 8-я улица, дом № 3049. После падения Польши они перебрались в дом по адресу: Уилшир бульвар, дом № 2600, откуда переехали по адресу: Западная 6-я улица, дом № 2205. На следующее лето, когда газетные заголовки оповестили об эвакуации Дюнкерка и падении Франции, Орловы жили по адресу: Западная 9-я улица, дом № 3360[695].
Когда Европа пала под напором нацистского «блицкрига», странствующее семейство переживало огромную личную трагедию. К смятению родителей, калифорнийское солнце появилось слишком поздно, чтобы остановить быстрое ухудшение состояния здоровья их обожаемой дочери. Вирус ревматической лихорадки, ослабивший сердце Веры после простуды десять лет назад, вызвал необходимость ее госпитализаций 22 мая 1940 г. В больнице «Добрых самаритян» ее лечил д-р Рассел У. Лайстер, который признал случай безнадежным и выписал ее 7 июня. Именно он по просьбе ФБР вспомнил, что вскоре после возвращения своей шестнадцатилетней пациентки домой, 15 июля 1940 г., он получил срочный вызов от ее родителей — они просили его прийти к ним, так как у их дочери неожиданно ухудшилось состояние здоровья. Когда д-р Лайстер прибыл, там уже находился другой врач, который только что сделал девочке укол, хотя был уверен, что она уже умерла. Поскольку, по словам д-ра Лайстера, он был уверен в том, что дочь Орловых никогда не выздоровеет, он без колебаний подписал свидетельство о смерти Вероники Берг. Оно было Зарегистрировано под № 9452 в Бюро регистрации рождения и смерти в Лос-Анджелесе[696].
Смерть Веры была страшным ударом для Орловых, посвятивших значительную часть своей жизни бесплодным усилиям поддержать ее здоровье. Тем не менее их никогда не покидала надежда на чудесное исцеление. Утрата единственного ребенка лишь усугубила неустроенность их жизни. Теперь им было невыносимо оставаться в Калифорнии, и через несколько недель Орловы упаковали свои немногочисленные пожитки и снова отправились на восток. На сей раз они поехали в Массачусетс, зарегистрировавшись 5 сентября 1940 г. в отеле «Эссекс» в Бостоне как г-н и г-жа Берг. Они пробыли там недолго, а затем сняли комнаты в гостинице за рекой Чарльз на Хайленд-авеню, 36, расположенной в пятнадцати минутах ходьбы от территории Гарвардского университета[697].
Орловы привезли с собой самое драгоценное для них имущество. Урна с прахом дочери была помещена в склеп на местном кембриджском кладбище. Но еще более ценный предмет, который гарантировал их собственную безопасность, они поместили в сейф бостонского банка. Согласно сведениям, полученным от фирмы «Пилгрим сейф депозит волтс», некие г-н и г-жа Берг прибыли в банк на Милк-стрит, 31, 7 сентября 1940 г. Они назвали свой адрес: отель «Эссекс», Атлантик-авеню, и им был предоставлен личный сейф № 7165, аренда которого за год обходилась 7,5 доллара. Как показывает регистрационный формуляр сейфа, в течение последующих двенадцати месяцев Берги открывали его восемь раз[698].
По словам клерка, который в 1942 году видел содержимое этого сейфа, они хранили там банковскую сберегательную книжку и некоторое количество пленки в катушках и в конверте[699]. Тот факт, что двое иностранцев почему-то хранят в строгой секретности пленки, вызвал у чиновника подозрение, что Берги являются немецкими шпионами. По действовавшим тогда законам военного времени он был обязан сообщить обо всем в ФБР. Четырнадцать лет спустя большое жюри заставило Орлова представить пленки суду. Катушки 35-мм пленки оказались фильмом об их дочери и ее гувернантке, снятом в Испании. Однако его так и не допрашивали и не требовали, чтобы он продемонстрировал пленку, содержащуюся в конверте. О том, что на самом деле содержалось в сейфе, можно лишь строить догадки. Однако предположение о том, что пленка представляла собой негативы фотографий письма Ежову вместе с перечнем 62 секретных агентов и важнейших операций, полностью соответствовало бы обычной практике НКВД, которую применял Орлов, передавая в Москву конфиденциальные сообщения через курьера[700].
Протоколы ФБР подтверждают предположение, что письма с перечислением преступлений Сталина, которые, как неоднократно свидетельствовал Орлов, он оставил у своего адвоката с условием вскрыть их в случае его смерти, были не чем иным, как фикцией, и что его настоящим «страховым полисом» была пленка, хранящаяся в конверте в сейфе бостонского банка. Эта важная деталь так никогда и не была бы обнаружена, если бы не пересмотр правил министерства финансов США относительно использования иностранцами сейфов для хранения, чего Орловы никак не могли предвидеть. Чтобы оставить как можно меньше следов своего присутствия, они тщательно избегали открывать текущий счет в США, и Мария продолжала снимать наличные деньги со своей канадской банковской сберегательной книжки.
Привычка оставлять включенным свет в квартире по соображениям безопасности была единственной расточительностью, которую себе позволяли Орловы после смерти дочери, освободившей их от обременительных расходов на лечение. С характерным вниманием к мелочам при составлении сметы расходов они настроились жить экономно[701]. Супруги подсчитали, что, если учесть счета за коммунальные услуги, но отказаться от всего, кроме самого необходимого в еде и одежде, при арендной плате в Бостоне в 45–50 долларов в месяц они смогут прожить примерно на 1500 долларов в год. Это позволило бы им растянуть свои денежные сбережения более чем на десяток лет, и лишь потом Орлову пришлось бы искать какую-нибудь работу. Записи о трудовой деятельности увеличили бы риск обнаружения их местонахождения[702].
Проблемы официальной регистрации возникли у Орловых осенью 1940 года, когда конгресс принял закон о регистрации иностранцев. Законопроект, который был реакцией на начало войны в Европе и поток беженцев, хлынувший в США, требовал, чтобы все иностранцы регистрировались и ежегодно проходили перерегистрацию, предупреждая за десять дней о любых изменениях адреса. Опасаясь, что открытая регистрация может подвергнуть его дополнительному риску и что, если он этого не сделает, его подвергнут депортации в Советский Союз, Орлов отправился поездом в Нью-Йорк, чтобы посоветоваться со своим адвокатом[703]. Финерти начал работать в этом направлении в самых верхах министерства юстиции. Он встретился с Фрэнсисом Бидлом, генеральным прокурором США, который, как оказалось, был его старым приятелем. Именно Бидл снабдил Орловых рекомендательным письмом к Эрлу Г. Гаррисону, директору бюро регистрации иностранцев, который получил указание лично заняться этим связанным с секретностью делом[704].
По прибытии в Вашингтон 19 декабря 1940 г. Финерти взял с собой Орловых на неофициальную встречу с Гаррисоном. Объяснив необычное затруднительное положение, в котором находится его клиент, и угрозу убийства, Финерти упомянул, что генеральный прокурор согласился с тем, что было бы целесообразнее всего найти какую-то возможность зарегистрировать Орловых без указания их местопребывания. Тот факт, что сам Бидл лично заинтересовался этим делом, заставил Гаррисона быть сговорчивым, и он на словах согласился отбросить в виде исключения условие, установленное законом. Он сказал Орловым, что им нет необходимости информировать иммиграционную службу о своем адресе, при условии, что с ними можно будет связаться через Финерти[705].
Чтобы в этой необычной договоренности не было ни сучка ни задоринки, Гаррисон дал подробное указание своему личному помощнику Сюэллу проводить Орловых и их адвоката в здание почтамта на Пенсильвания-авеню. Там Ричард Э. Эглстон, инспектор, занимающийся регистрацией иностранцев, оформил документы Орловых и взял у них отпечатки пальцев. В графе «гражданство» Орлов указал: «Никакого; последнее — гражданин России» и написал свои псевдонимы — Леон Фельдбин и Леон Курник. Он указал адрес отеля «Веллингтон», Бродвей, Нью-Йорк, и манхаттанский адрес своего друга детства Розовского — для связи в чрезвычайных обстоятельствах[706]. Тринадцать лет спустя Эглстон вспомнит по просьбе ФБР, как его удивило, что г-жа Орлова во время этой встречи достала из сумочки собственную промокательную бумагу, чтобы вытереть пальцы; он сказал ФБР, что с Орловыми «обошлись по-особому вследствие телефонного звонка, полученного им» от директора бюро регистрации иностранцев. Он сказал, что у него сложилось впечатление, что все эти особые привилегии были предоставлены Орловым потому, что «они были дальними родственниками кого-нибудь из русского дворянства»[707]. Финерти выразил признательность за необычное внимание к своим клиентам в письмах генеральному прокурору и комиссару службы иммиграции. Гаррисон ответил теплым посланием: «Ваши друзья так серьезно относятся к соблюдению законов, что самое меньшее, что мы могли сделать, это обеспечить все возможное в смысле защиты». Это письменное подтверждение того, что в иммиграционных законах США было сделано исключение по усмотрению высокопоставленных чиновников из Вашингтона. Впоследствии это спасет Орлова от депортации, когда в
