тогда он взлетал по лестнице к себе в комнату и громко хлопал дверью, чтобы услышал хозяин; затем вдвоем с Морисом они осторожно убегали по крышам — как это бывало в те дни, когда оба тренировались в боксе, — и успевали попасть в кинотеатр посреди сеанса. Билетерши сажали их в конце зала на приставные места, возле выхода, и, когда последние кадры фильма заканчивались, ученики бегом устремлялись к себе.
В тот вечер билетерша спросила Жюльена:
— Зайдешь ненадолго?
— Нет, спасибо, — ответил мальчик, ставя ящик с мороженым.
— Вернешься позже?
— Нет-нет. Сегодня не могу.
— Напрасно, нынче идет очень хороший фильм — «Тарзан и его подруга».
Жюльен торопливо ушел. Билетерша улыбалась. Он услышал, как она весело переговаривается с кассиршей, но не мог понять, о чем они толкуют. Он миновал площадь и пустился бежать вдоль центральной аллеи.
Колетта ожидала его, стоя под деревьями.
— Быстро управились, — сказала она. — А ведь ящики с мороженым тяжелые.
— Да, особенно тот, что побольше, — отозвался мальчик, переводя дыхание.
— Кажется, чего проще — поставить его на багажник.
— Оно конечно, только хозяин не хочет. Говорит, будто слишком сильно трясет. А мороженое, видите ли, вещь хрупкая.
— Скажет тоже! Да оно твердое, как деревяшка! Колетта умолкла, огляделась и прибавила:
— Постоим под деревьями, а то здесь проходят люди, которые знают меня.
Они углубились в аллею, обсаженную самшитом; маленькие листочки потрескивали на ветру. Над головами ветер свистел среди голых ветвей.
— Вам не холодно? — спросил Жюльен.
— Нет. А вот вы, верно, замерзли в холщовой куртке. Я часто думаю, как это вы не простуживаетесь, ведь так легко одеты.
Они подошли к скамейке.
— Присядем? — спросил мальчик.
— Если хотите.
Они уселись рядом и некоторое время прислушивались к дыханию ночи. Потом Колетта спросила:
— Знаете, а ведь хозяин не имеет права заставлять вас носить такие тяжелые ящики с мороженым.
— Я этого не знал.
— Теперь будете знать.
Она умолкла. В темноте они едва видели друг друга. По лицам проходили тени от ветвей, лишь изредка на них падал слабый свет фонаря, стоявшего довольно далеко от скамьи.
— Да, вы, кажется, хотели поговорить со мной о профсоюзе? — спохватилась Колетта.
— Именно… Я там был и получил членский билет.
— Вот и хорошо, — отозвалась девушка. — Очень рада. Теперь нас в кондитерской двое.
Жюльен промолчал. Порывы ветра стали резче, но он по-прежнему свистел в верхушках деревьев. То там, то здесь потрескивала ветка, отламывался и падал на землю тонкий сучок.
— За столом хозяин держал себя отвратительно, — снова заговорила Колетта. — У него такой вид, словно он считает личным оскорблением, что вы сочиняете стихи.
— Но стихи вовсе не мои, я их выписал из книги «Цветы зла». Верно, слыхали?
— Ну, мне не до книг! — вырвалось у Колетты.
Наступила пауза. Потом девушка громко сказала:
— То, что стихи не ваши, дела не меняет. Он не смеет лезть в ваши дела, рыться в ваших вещах, насмехаться над вами! А он себе это вечно позволяет. Заставил вас кинуть в огонь рисунки! Да как он посмел!
— Ну, я таких сколько угодно нарисую. Так что это меня мало трогает.
— Тут дело в принципе. Пусть даже речь идет о клочке бумаги, но раз листок принадлежит вам, хозяин не имеет права его трогать.
В голосе девушки слышалось негодование. Он звучал теперь отчетливо и резко.
— Не следовало бросать их в топку. Этого господина надо время от времени ставить на место. Сделайте так хоть раз, и вы увидите, он начнет относиться к вам с большим уважением. — Колетта остановилась; потом сказала медленно и негромко: — Мне пришлось однажды так поступить. Один только раз. С тех пор он никогда больше не лез… Понимаю, что это не одно и то же, но все-таки…
Девушка умолкла. Жюльен немного подождал, потом нагнулся, чтобы лучше разглядеть ее лицо, и спросил:
— Вам трудно живется?
Она разом выпрямилась, повернула к нему голову, в свою очередь наклонилась к Жюльену и воскликнула:
— Мне? Кто это вам сказал? И вовсе не трудно. Я работаю. Вот и все… Вот и все…
Казалось, Колетта хотела еще что-то прибавить. Она говорила возбужденно, почти гневно. Но она ничего больше не сказала, только расправила плечи и вновь откинулась на спинку скамьи. Мальчик с минуту наблюдал за нею. Свет фонаря пробегал по лицу девушки. Ветер шевелил пряди ее волос, выбившиеся из- под вязаной шапочки. Он никогда еще не находился наедине с Колеттой. И никогда еще не видел ее так близко. Она неторопливо повернула к нему голову. Глаза ее блестели.
— Вам не влетит за опоздание? — спросила она.
— Нет, у меня в запасе еще пять минут, — успокоил ее мальчик.
Он слегка привстал и придвинулся к ней. Потом положил руку на спинку скамьи, обнял девушку за плечи и привлек к себе. Колетта высвободилась, стремительно подавшись вперед.
— Что это вы? — спросила она.
Жюльен хотел было завладеть ее руками, но она опять высвободилась и сказала:
— Нет, это ни к чему.
— Однако…
— Нет, перестаньте, слышите!
— Но почему?
Девушка отрывисто засмеялась и резко сказала:
— Почему? Скорее я вас должна об этом спросить.
Он прижался к ней и пролепетал:
— Это потому, что я люблю вас, Колетта.
— Я вас тоже люблю… Но только как товарища.
Она разом поднялась и расправила рукой складки на пальто.
— Идите, Жюльен, — сказала она. — Вам пора.
Они прошли рядом еще несколько шагов. В конце аллеи сквозь тесное переплетение ветвей светились фонари.
— Вы на меня сердитесь? — спросил мальчик.
Колетта рассмеялась:
— За что мне на вас сердиться?
— Тогда почему вы не хотите?..
Она оборвала его.
— Нет-нет! Не будем к этому возвращаться.
Мальчик понурился и молча зашагал рядом с нею. Через минуту Колетта прошептала:
— Ни к чему. И без того жизнь нелегка.
— Вот видите, я же говорил, что вам нелегко живется.
— А вам? Легко?
