безвременья», скорее не пьяного, а пьяненького и очень-очень ранимого (ср. Надсон, Гаршин и др.). В 900– 10-е годы образ интеллигента расщепился на нового дебошира, но уже образованного, эротомана– ницшеанца, и на идеализированного «старого интеллигента», чрезвычайно доброго и неприспособленного. Вечно плачущего неудачника, не способного от собственной сентиментальности даже бомбу кинуть. Вот этот «старый сентиментальный интеллигент» (странный синтез Обломова с семинаристом) и пошёл в дело в 50- 60-е годы нашего века. В это время жизнь интеллигентское хамьё уже обломала, но фантазии о «диких помещиках» и «цивили-зованных нигилистах» ещё из черепов не выбили. Тут Чехов опять пригодился. Чеховский болван.
О настоящем же Чехове Бунин писал ещё в 1914 году:
«Долго иначе не называли его, как „хмурым“ писателем, „певцом сумеречных настроений“, „больным талантом“, человеком, смотрящим на всё безнадёжно и равнодушно. Теперь гнут палку в другую сторону. „Чеховская нежность, грусть, теплота“, „чеховская любовь к человеку“. Воображаю, что чувствовал бы он сам, читая про свою „нежность“! Ещё более были бы противны ему „теплота“, „грусть“».
И всё же был ли Чехов хоть чем-то близок советской культуре? В метафизическом, метафилологическом смысле – это ясно. Но вот просто как личность, как «писатель»? Конечно. Бунин в том же очерке вспоминал:
'Раз возвращаемся с вечерней прогулки. Он очень устал, идёт через силу, – за последние дни много смочил платков кровью, – молчит, прикрывает глаза. Проходим мимо балкона, за парусиной которого свет и силуэты женщин. И вдруг он открывает глаза и очень громко говорит:
– А слышали? Какой ужас! Бунина убили! В Аутке, у одной татарки!
Я останавливаюсь от изумления, а он с радостными глазами быстро шепчет:
– Молчите! завтра вся Ялта будет говорить об убийстве Бунина!'
Только это и было понятно в 30-х. Идиотские розыгрыши. Позвонить ночью по телефону и сказать с грузинским акцентом:
– Что же эта ви, товарыщь Бульгаков, тыхай сапай пратаскиваэтэ мэлкобуржьуазную ыдэалогию?
«Свадьба», «Весёлые ребята». И платки, смоченные кровью. Только чужой.
446
Примечание к №432
По выражению Достоевского – «угрюмый тупица». Сколько написано о Достоевском, и сколько серьёзного, верного. Но, пожалуй, даже в самой проникновенной, самой серьёзной работе есть элемент пустозвонства. Ведь вот об «угрюмом тупице» Пыпине ничего не написано. А что же говорить о гениальной сложности, когда не ясно простое. Если с точки зрения элементарной фактографии жизнь ординарной трудолюбивой посредственности выглядит сакральной легендой, то что же говорить о жизни её гениального современника?
447
Примечание к №434
А не является ли эта фраза ключом к биографии самого Алексея Толстого?
448
Примечание к №437
На ХI съезде РКП(б) разразился скандал по поводу закупки на золото тухлых консервов, во время которого тов. Ларин обиженно заметил:
Тов. Ленин пытался произвести меня здесь в Шекспиры и Байроны нашей партии'.
449
Примечание к №444
Е. Трубецкой говорит: «Эстетика Соловьёва нуждается не столько в исправлении, сколько в дополнении».
Произведения философа ни в чём не нуждаются.
450
Примечание к №436
«Я вам сделаю». Отрастил клешню, а она стальную проволоку в палец толщиной без хлеба режет. Панцирь нарастил: толстый и шипы с сюрпризом, ядовитые. Из-под панциря раз клешня на три метра – щёлк шею и обратно внутрь втянулась. А наверху только глазки-перископы: зырк-зырк в разные стороны. «Ко мне не подходи, я член партии с 1937 года!»
А на самом деле, не-ет, брат, врёшь, мягенький ты. Под панцирем у тебя мякушка. Ты у меня к утру первого допроса родственников сдавать будешь.
451
Примечание к №402
