надо держать? Вот! – она крепко сжала кулак. – А ты? Баба без вожжей – гиблое дело. Не мужик ты, что ли? Да я бы им всем такой разгон устроила, дорогу бы забыли! А Клавдия твоя… девка еще молодая, ребенок подрос. Ты сколько дней в году дома-то бываешь – не считал? Я бы на ее месте еще не то выкинула. Честно говорю.
Она подошла к столу, забрала тарелку, смахнула в нее крошки со скатерти.
– Может, налить еще? Не надумал?
– А твой, – спросил Скачков и показал на фотографии, – с вожжами? Женька закинула голову и рассмеялась.
– Чего обо мне сейчас толковать? Ты о себе думай.
– Говорить с тобой! – проворчал он и полез из-за стола. Но обиды на нее не было, какая на нее обида!
– Что это с ногой-то? – заметила она.
Натягивая пиджак, Скачков повертел коленом, притопнул.
– Так, знаешь… ковырнули малость.
Она остановилась посреди комнаты, уперла в бока руки.
– Ох, смотри. Доковыряют тебя, что Клавдии твоей одни обломки достанутся.
– Понесла! – отмахнулся он и похромал, чуть приволакивая ногу, – отсидел.
– С Лизой недавно виделись, – рассказывала Женька, провожая. – Жалуется, что появляешься, как красно солнышко.
– Теперь чаще буду, – пообещал он, разглядывая в темноте дорожку к калитке. – Совсем часто.
– Уж не на покой ли собрался? – говорила сзади Женька.
– А что? Надо же когда-то.
– Ну, правильно, – одобрила она. Потом спросила:
– Расстроился? Он помолчал.
– Да как тебе сказать? Маленько, знаешь, есть.
– Ничего. А то доиграешься, что ребенок дядей будет звать. Жена сбежит.
– Ну, понесла!..
Запирая за ним калитку, Женька спросила:
– Домой сейчас?
– Не знаю… На базу, скорей всего. Да, на базу.
– Ну вот, – неизвестно почему сказала она.
С минуту они стояли молча, – о чем еще было говорить? Потом она спросила:
– Нога болит?
Заученным движением Скачков нагнулся, помял под коленом. Рана заживала быстро, но боль ощущалась постоянно.
– Болит, зараза.
О травмированной ноге она знала еще в то время, когда учила его танцевать. Только она одна, пожалуй, имела представление, что стоило ему держать режим и беречь больную ногу: все растирки, компрессы, массаж. О том, что ему досталось еще в Вене, она как будто не слыхала. Да теперь и знать не стоило! Зачем?
Уходить однако что-то медлилось. Он стоял, не уходила и она. Неужели не догадается, что привело его сегодня? Вроде бы и не молчали, что-то узналось друг о друге, а все же главное, зачем он ехал, так и осталось незатронутым. А он надеялся, что Женька, как никто другой, поймет его привычку жить в ускоренном темпе, когда в положенные на два тайма полтора часа у футболиста пролетает большой, неповторимо напряженный отрезок жизни. И вдруг после такого бешеного ритма переключиться сразу на размеренное, едва ли не вразвалочку существование!
(Правда, вот уже несколько раз, а с особенною силой нынче, в феврале, он ловил себя на том, что ему все трудней даются отъезды в Батуми, на южный тренировочный сбор. Молодые ребята – те прямо рвутся, горят от нетерпения, а игроки постарше – покряхтывают, тянут: сказывается с каждым сезоном привычка к дому, к теплой и уютной тяжести ребенка на коленях перед телевизором, да и годы, которых не остановишь.
Однако об этом он ей не скажет – не признается!
– Ладно, потопал я. – Зевнул, передернул от озноба плечами. – Костылик, что ли, на старость купить? А то еще на трибуну не поднимешься… Как, на трибуне если встретимся: признаешь, не признаешь?
Но черта с два ее можно разжалобить! Уж кого-кого, но его-то она знала, как никто другой.
– Давай, давай! – насмешливо закивала Женька. – Ты мне еще заплачь. Стоит эдакая дубина, а – ноет: «Костылик…». Ты еще коляску инвалидную забыл!
Раскаиваясь, что затеял жалостливый разговор, Скачков поспешил обернуть его смехом.
– Ладно, ладно, раскудахталась! Тоже мне… Шуток не понимаешь?
– Шлепай давай, шутник. Не забыл еще, куда идти?
