– Тебе понравится, я знаю. Комната огромная, там столько воздуха и очень красиво. И мы скажем, чтобы утром нам завтрак подали в постель. Честное слово, здесь чудесно, сержант Мартин.
– Чудесное место для медового месяца, миссис Мартин, – нисколько не смущаясь, сказал он.
– Да. – Она закинула голову, как умела делать только она, и посмотрела на него из-под ресниц. – Да, для медового месяца, сержант Мартин.
В патио никого не было, и, пока они стояли на пляже, он поцеловал ее, и все, что недавно его злило, ушло, сейчас все было так, как он давно мечтал, а потом они отправились в ту чудесную, в ту замечательную комнату, и, хотя комната была на третьем этаже, они поднялись пешком и по длинному коридору, ничем не отличавшемуся от коридора в любом другом отеле, будь то отель-люкс или дешевая гостиница, прошли до самого конца к последней двери слева.
Она включила свет и, улыбаясь, повернулась к нему: «Ты видишь? Для сержанта Мартина и миссис Мартин они даже заранее опустили жалюзи. По-моему, нас здесь хорошо знают». Перед Тербером было знакомое лицо жены капитана Хомса, лицо, которое прежде он так часто видел издали в гарнизоне, и странно растроганный необычностью всего этого вечера, не отрывая глаз от прекрасной в своей тяжелой пышности женской груди, натягивавшей летний ситец, от длинных стройных ног и бедер, которые под платьем казались почти худыми, но без платья были и не худые, и даже не стройные, а очень крепкие, он защелкнул дверной замок и шагнул к ней навстречу, она даже не успела высвободить руку из крохотного рукавчика уже расстегнутого на спине платья, тоненькая бретелька комбинации съехала на темное от загара плечо, и ему теперь было наплевать на них всех, будь то Старк, или Чемп Уилсон, или О'Хэйер, на всех и на все, что они говорили, он не верил ни единому их слову и знал это неправда, а даже если правда ему плевать потому что теперь все иначе и пусть все они и все вокруг идет к черту потому что у него никогда еще так не было и никогда больше не будет он же понимает и понимает что должен быть достаточно мудрым смелым великодушным и благородным чтобы спасти это не дать этому увязнуть в трясине лжи полулжи и ложной правды и не потерять раз уж оно ему досталось хотя непонятно почему именно ему ведь это достается лишь единицам и такими крохами что он ощутил почти стыд оттого что на его долю выпало сразу столько когда разжал веки и увидел что все действительно так на самом деле так и поглядел сверху в сияющие глаза которые казалось и вправду отбрасывали вертикальные лучи света как одна отдельная звезда когда смотришь на нее сквозь окуляры не настроенного на резкость полевого бинокля раньше он никогда ни у кого не видел таких глаз. Он был горд и смущен одновременно и засмеялся, только теперь оглянувшись на пролегшую от двери до кровати длинную дорожку торопливо скинутых вещей, которая легко бы навела на след любого бойскаута.
– Ты чудесно смеешься, милый, – сонно прошептала Карей. – И ты чудесный любовник. Когда я с тобой, я как богиня, которой поклоняются. Белая богиня племени дикарей… и все вы тихо и очень серьезно на меня молитесь, но зубы у вас все равно наточены и в носу большое золотое кольцо.
Он лежал на спине на влажных от пота простынях, слушал ее и в полудреме, будто после сытного вкусного обеда, довольно смотрел в потолок, чувствуя, как легко подрагивает у него на груди ее узкая рука, почти прозрачная, как у старого Цоя, но совсем другая и по виду, и на ощупь.
– Никто никогда не любил меня так, как ты, – уютно свернувшись калачиком, сказала Карей.
– Никто?
Карен засмеялась – так мед, золотясь на солнце, стекает с ложки обратно в банку.
– Да, никто, – сказала она.
– Неужели не нашелся хотя бы один? – шутливо спросил он. – Из всех тех мужчин, которые у тебя были?
– О-о, – все еще смеясь, протянула Карен, – придется долго считать. У тебя карандаш есть? Сколько, ты думаешь, у меня было мужчин, дорогой?
– Откуда мне знать? – улыбнулся он. – А ты не могла бы подсчитать, хотя бы приблизительно?
– Без счетной машинки не смогу. – Карен смеялась уже не так весело. – Ты случайно не взял с собой арифмометр?
– Нет, – шутливо ответил он. – Забыл.
– Тогда, боюсь, ты ничего не узнаешь, – сказала Карен, уже не смеясь.
– А может быть, я и так знаю.
Она села в постели и строго посмотрела на него, неожиданно преобразившись в сильную, уверенную в себе женщину, даже более уверенную, чем в тот первый раз у нее дома, до того как пришел ее сын.
– В чем дело, Милт? – спросила она, по-прежнему глядя на него. Голос ее прозвучал резко и требовательно, как будто она была ему законная жена, как будто назвала его полным именем – Милтон.
– Ни в чем. – Он напряженно улыбнулся. – Я просто так.
– Нет, ты не просто так. На что ты намекаешь?
– Намекаю? – Он опять улыбнулся. – Я ни на что не намекаю. Я просто тебя дразнил.
– Неправда. Из-за чего ты расстроился?
– Я не расстроился. А что такое? Разве мне есть из-за чего расстраиваться? Есть на что намекать?
– Не знаю, – сказала она. – Может быть, и есть. Или ты думаешь, что есть.
Скажи мне, что случилось? – спросила жена капитана Хомса. – Ты себя плохо чувствуешь? Что-нибудь не то съел?
– Со здоровьем у меня все в порядке, малыш. Об этом не волнуйся.
– Тогда скажи, в чем дело. Почему ты не хочешь сказать?
– Хорошо. Ты когда-нибудь слышала про такого Мейлона Старка?
– Конечно, – без колебаний ответила она. – Я его знаю. Сержант Мейлон Старк, начальник ротной столовой.
