– Да, сэр, – невозмутимо ответил Джеф. Казалось странным, что он при этом не поклонился.
Джейк даже не оглянулся. Он стоял у окна и, предусмотрительно отступив на шаг, наводил бинокль на освещенные окна по ту сторону ложбины, где было общежитие медсестер.
– Ни черта! – мрачно сказал он и швырнул бинокль на стол. – Хоть бы одна голенькая, ей-богу.
Никто ему ничего на это не ответил. Сэм Слейтер все еще разговаривал с Хомсом. Он рассуждал о младших офицерах и сейчас перешел от частностей к обобщениям.
– Меня сразу же поразило, что вы не испугались. В наши дни большинство младших офицеров в точности как солдаты: боятся начальства до смерти. Что бы они ни делали, о чем бы ни думали, над ними постоянно висит страх, что начальство будет недовольно. И старшие офицеры, по существу, ведут себя так же. Среди них очень редко найдешь кого-нибудь, с кем можно толково поговорить. Поэтому такому человеку, как я, приходится довольно сложно. Понимаете?
– Но ведь всегда было так, – отозвался Хомс.
– Э, нет. – Сэм Слейтер улыбнулся. – Вот здесь вы как раз не правы. И если вдумаетесь, сами поймете. Так было отнюдь не всегда. У меня на этот счет есть целая теория.
– Что ж, давайте послушаем, – с готовностью сказал Динамит. – Очень интересно, Мне тоже не часто доводится поговорить с толковым человеком, – весело добавил он, улыбаясь Джейку.
Джейк не улыбнулся в ответ. Он эту теорию слышал раньше, и она ему не нравилась. Она его почему-то пугала, и он не мог заставить себя поверить, что в жизни все так и есть. Кроме того, он считал, что обсуждение этой теории с капитаном, который даже не адъютант, а всего лишь командир роты, унижает достоинство генерала Слейтера и его собственное. Он молча потягивал виски и удивлялся, что такой блестящий генерал, как молодой Слейтер, которого он всегда побаивался, может настолько себя распустить.
– В прошлом, – раздельно говорил Слейтер, – страх перед властью был всего лишь оборотной отрицательной стороной положительного морального кодекса «Честь, Патриотизм, Служба». В прошлом солдаты стремились прорваться к тому положительному, что было заложено в этом кодексе, вместо того чтобы попросту избегать его отрицательных проявлений.
Он подбирал слова с намеренной тщательностью, словно боялся, что его не поймут. И по мере того, как он говорил, по мере того, как росло его воодушевление, он становился все обаятельнее. Хомс заметил, что воодушевление проявляется у Слейтера довольно необычно. Казалось бы, он должен напряженно податься вперед и говорить все быстрее, а он вольготно развалился в кресле и говорил все медленнее и медленнее, все спокойнее и холоднее. Но при этом был еще более обаятелен.
– Но вот восторжествовал практицизм, наступила эра машин, и все изменилось, понимаете? Мир и сейчас продолжает меняться у нас на глазах. Машина лишила смысла старый положительный кодекс. Ведь понятно, что невозможно заставить человека добровольно приковать себя к машине, утверждая, что это дело его чести. Человек не дурак.
Хомс согласно кивнул. Он находил эту мысль оригинальной.
– Таким образом, – продолжал Слейтер, – от этого кодекса сохранилась теперь только его ставшая нормой отрицательная сторона, которая приобрела силу закона. Страх перед властью, некогда бывший лишь побочным элементом, теперь превратился в основу, потому что ничего другого не осталось.
Внушить человеку, что это дело чести, нельзя, и, следовательно, вы можете только заставить его бояться последствий, которые его ждут, если он откажется приковать себя к машине. Вы можете добиться этого, внушив, что его будут осуждать друзья. Вы можете пристыдить его, сказать, что он бездельник и живет за счет общества. Вы можете запугать его голодом, сказать, что, если он не будет работать на свою машину, ему будет нечего есть. Вы можете пригрозить ему тюрьмой. Или, в случае крайнего сопротивления, припугнуть смертной казнью.
Но говорить ему, то служить машине – дело чести, вы больше не можете. Вы обязаны внушить ему страх.
– Здорово! – Хомс возбужденно ударил себя кулаком в ладонь.
Слейтер снисходительно улыбнулся.
– Вот почему в наше время у младших офицеров, равно как и у старших, не осталось ничего, кроме страха. Они живут согласно тому единственному моральному кодексу, который выработало для них наше время. В эпоху Гражданской войны они еще могли верить, что сражаются за «честь». Теперь этой веры нет. В эпоху Гражданской войны машина одержала свою первую, неизбежную, главную победу над личностью. Понятие «честь» отмерло.
Следовательно, глупо пытаться держать сейчас людей в повиновении, взывая к их «чести». Это ведет только к разгильдяйству и ослаблению контроля. А сейчас, в наши дни, мы обязаны добиться полного контроля, потому что большинство людей должны служить машине, то бишь обществу.
Конечно, мы по-прежнему лицемерно славим «честь» на армейских вербовочных плакатах и в передовицах о развитии промышленности, и люди на это клюют, потому что боятся. Но неужели численность нашей живой силы зависит только от вербовки? Это было бы абсурдно. И мы объявили призыв, призыв в мирное время, первый подобный призыв за всю нашу историю. Иначе у нас не было бы армии. А у нас должна быть армия, и мы должны подготовить ее к войне. У нас нет другого выбора: либо идеально подготовленная армия, либо поражение. Современную армию, как и любую другую составную часть современного общества, следует контролировать и держать в повиновении с помощью страха. Современная эпоха обрекла человека на «хроническую боязнь», как я это называю. И так будет еще несколько столетий, пока контроль не станет стабильным. Если вы мне не верите, обратитесь в наши психиатрические больницы и наведите справки о росте числа их пациентов. А когда кончится война, поинтересуйтесь этим снова.
– Я вам верю, – сказал Хомс, неожиданно подумав о своей жене. – Но минутку! Сами-то вы этого страха не испытываете.
Слейтер слегка улыбнулся. Довольно печальная улыбка, подумал Хомс.
– Конечно, нет. Я понимаю, в чем суть. И я управляю. Бог меня наградил (или наказал) логическим мышлением, и я способен понять дух времени. Я и такие, как я, вынуждены взять на себя бремя правления. Чтобы сохранить организованное общество и цивилизацию в той форме, в какой мы их признаем, необходима не только консолидация сил, но и полный, безоговорочный контроль над ними.
– Да, – возбужденно сказал Хомс. – Я понимаю. Я давно это понял.
