вроде хорошие ребята. И Маджио. Он дожевал сосиску, проглотил и, закурив, почувствовал, как дымный вкус сигареты приятно накладывается на оставшуюся во рту солоноватость. Теперь еще добавить к этому вкус кофе…
В эту минуту Блум, прихватив свою посуду, подошел к их столу и сел напротив Пруита. Оживленный гул в столовой тотчас стих.
– Пруит, хочу тебя поблагодарить, что за мою псину заступился, – громогласно заявил Блум.
– Не за что. – Пруит потянулся к кружке.
– Я налью. – Блум схватил металлический кофейник и наполнил кружку Пруита. – Кто настоящий друг, сразу видно. Я лично так считаю: кто за твою собаку заступится, тот, значит, и тебе друг. Теперь я у тебя в долгу.
Пруит смотрел на свою кружку, дожидаясь, пока осядет гуща.
– Ничего ты мне не должен.
– Нет, должен.
– А я говорю, не должен.
– И за мной не залежится, ты знай. Я не из таких.
– Я бы вступился и за любую другую собаку. Просто не люблю, когда при мне всякая сволочь собак мучает. А чья собака, мне все равно. Чья бы ни была. Я, кстати, не знал, что она твоя, – соврал он, сквозь дым сигареты наблюдая за Блумом.
– Это же все знают, – не поверил Блум.
– Значит, не все. Я, например, не знал. А знал бы – не вмешался бы, – сказал он. – Так что ничего ты мне не должен. И вообще не лезь ко мне. Это все, что я прошу. – Он встал, взял со стола свою грязную тарелку и кружку. – Будь здоров, Блум.
Разочарованные зрители возобновили было разговоры, но сейчас все снова замолчали, и опять наступила выжидательная тишина, как будто прикрутили радио.
– Ну ты даешь! – сказал Блум. – Я тебя поблагодарить хочу, а ты хамишь. Кто же так делает? – Он тоже встал и демонстративно собрал свою посуду. – Я к тебе подошел, только чтобы поблагодарить. А так-то не больно и хотелось, не думай.
– Мне твоя благодарность нужна как рыбе зонтик, – сказал Пруит. – Доволен?
– Ха! – скривился Блум. – Не смеши. Чего ты воображаешь? Кто ты такой? Тоже мне король нашелся! Сами дерьмо беспорточное, так все на евреях вымещают.
– Ты это что? Оскорбить хочешь?
– Я тебя просил соваться? Собака моя просила? – заорал Блум. – Никто не просил. Ты сам полез. В другой раз подожди, пока попросят. Ни я, ни моя собака в твоей вонючей помощи не нуждаемся! Понял, гад? И чтобы ни ко мне, ни к моей собаке больше не подходил!
Пока они разговаривали, Пруит поставил тарелку на стол, но кружку по-прежнему держал в руке. И сейчас он с силой метнул ее. Тяжелая фаянсовая кружка без ручки ударила Блума в лоб, в самую середину. Блум недоуменно заморгал и нахмурился. Отскочив, кружка упала, но не разбилась. Равнодушная и безразличная ко всему на свете, она катилась по бетонному полу.
Не успели они шагнуть навстречу друг другу, как между ними уже стоял Старк. Сигарета все еще невозмутимо свисала из уголка его рта, готового то ли рассмеяться, то ли язвительно оскалиться, то ли перекоситься в плаче. Ногой он загородил дорогу Пруиту, а Блума толкнул в грудь и заставил отступить.
– Здесь хозяин я, – прорычал Старк. – Хотите, драться – идите на улицу. А в столовой не позволю. В столовой едят, – гордо сказал он. – Только едят, и ничего больше. Тебе, Пруит, повезло, что кружка не разбилась. А то в получку я бы у тебя вычел.
Блум огляделся по сторонам. На лбу у него ярко горело красное пятно.
– Что, выйдем? – спросил он.
– Почему не выйти? Можно, – сказал Пруит.
– Тогда чего стоишь? Испугался? – Блум двинулся к двери, на ходу расстегивая рубашку.
Пруит вышел за ним из столовой и зашагал через двор на плац, где еще сушились натянутые днем палатки. Все в радостном предвкушении сорвались с мест и повалили за дверь. Из других столовых с окружающих двор галерей тоже уже сбегались солдаты, как будто знали обо всем заранее и лишь дожидались сигнала. Толпа обступила их широким кольцом. Блум наконец снял с себя рубашку и выставил на всеобщее обозрение широченную грудь; кожа у него была белая как молоко. Пруит тоже сбросил рубашку.
Они дрались полтора часа. Начали в половине шестого, когда было еще светло. Ротные товарищеские открывались в восемь, но Блум выступал в сильнейшей группе, то есть не раньше десяти – половины одиннадцатого, и, когда наряд из спортзала стал натягивать на помосте в центре плаца канаты для ринга, они все еще дрались.
Блум был боксер, и против него годился только бокс. С прошлого декабря Блум тренировался довольно регулярно, так что живот у него стал твердый как камень. А голова от рождения была твердая как камень. Не будь Блум так пуглив, он бы одолел Пруита очень быстро. В любом случае Пруита могла выручить только природная быстрота реакции, которую он с годами развил еще больше и в Майере положил в основу выработанного им стиля боя. Но он был настолько не в форме, что при всей своей быстроте уже через десять минут полностью выложился, увертываясь от Блума.
Блум почти все время ему подставлялся, но ни один удар Пруита – а удар у него был на редкость сильный для боксера его веса – на Блума не действовал. Для пробы Пруит послал несколько «хуков» левой в живот, но понял, что это бессмысленно. Тогда он решил обработать левой лицо Блума. Первый же по- настоящему удачный удар сломал Блуму нос. Пруит почувствовал, как что-то вдавилось под его кулаком, и понял, что нос у Блума сломан. Но крови почти не было, лишь тонкая струйка, которая быстро подсохла, только и всего. Секунд пять у Блума сильно слезились глаза, лицо на мгновенье окаменело, но верхняя губа
