кувалдой, стараясь не глядеть по сторонам и тем более на Банко, который работал рядом. Ох, Анджело, ох, бедолага, думал он, но на душе у него стало теперь гораздо легче. – Спасибо большое, – повторил он. – Я серьезно.
– Меня можешь не благодарить, – шепотом сказал Банко. – Это не мне спасибо, а Мэллою.
– Ему-то за что?
– Это он мне велел все тебе передать.
– Ладно, тогда скажу спасибо ему, – уступил Пруит. – Когда увижу.
– Он это оценит, – шепнул Банко. – Он во всей нашей корзинке самый крепкий орешек, но сердце у него мягкое. Он как большой ребенок, – добавил Банко проникновенно.
Итальяшка, шептал Банко, успел передать это послание Мэллою, пока Шоколадка Шокли, Красавчик Хэнсон и Брюква-Тыква выволакивали его из барака. Сам Банко в это время был в другом конце, разговаривал с Чуркой-Буркой. А Шалый Малый – это, значит, Мэллой – потом пересказал все Банко, чтобы тот передал Пруиту.
– А у тебя самого какое прозвище? – шепотам, как дурак, спросил Пруит.
– Какое что? – не понял Банко.
– У тебя, говорю, какая кличка? Тебя-то как называют?
– А, меня? По-разному. Кто Банка-Склянка, кто Банкир-без-Банка. Жестянка, Портянка – в общем, все на эту тему. Чего ты вдруг спросил?
– Просто интересно, – весело прошептал Пруит.
– Раньше меня звали Банка-с-Пивом. – Банко оскалился. – Теперь уж не зовут.
– Ничего, потом снова будут.
– А то нет. – Банко ухмыльнулся. – Уж как-нибудь до этого доживу. А Итальяшка-то в пятый раз в «яме» сидит, – гордо шепнул он. – Он там уже четыре раза был, ты знаешь?
– Он мне не говорил. Я, правда, заметил, что он весь в шрамах.
– По-твоему, это шрамы? – Банко пренебрежительно фыркнул. – Итальяшка еще легко отделался. Смотри. – Он показал на длинный шрам у себя на щеке. – А нос у меня какой, видишь? Когда-нибудь покажу тебе, что у меня на спине и на груди. Толстомордый меня один раз хорошо обработал.
– Неужели кнутом?
– Ты что! – возмутился Банко. – В Америке кнутом нельзя, это нарушение закона, не знаешь, что ли? Самой обычной палкой, но он большой мастер. Когда-нибудь я его за это убью. – Банко смешливо фыркнул, будто собирался сыграть с Толстомордым веселую шутку.
У Пруита внутри похолодело.
– А он знает?
– Конечно. – Банко улыбнулся. – Я ему сказал.
Пруит почувствовал, как холод пронизал его насквозь, словно он стоял на сильном ветру в тонкой рубашке и нечего было накинуть на плечи – ни куртки, ни пиджака. Он вспомнил глаза Толстомордого.
– Ну а он тебе на это что?
– А ничего. – Банко хмыкнул. – Только еще раз ударил.
– Я ведь тоже разговаривал. Должны были и за мной прийти, а не пришли. Интересно, почему?
– Они на Итальяшку давно глаз положили, – шепнул Банко. – Потому что он на них плевать хотел. Они его так мордуют, что с самих пот течет, а он даже не пискнет. Хоть и маленький, а крепкий.
– Это точно. Мы ведь с ним из одной роты, я его знаю.
– Они его мутузят, как боксерскую грушу. Пока у самих руки не отвалятся. А ему хоть бы хны. Они об него уже все зубы обломали, – Банко весело засмеялся, – а так и не прокусили. Он их доконал. Этот Итальяшка, он же упрямый как черт. После Мэллоя он в нашем крематории самый огнеупорный.
– Он парень хороший, – с гордостью шепнул Пруит.
– Кто говорит, что плохой? – хмыкнул Банко. – Ладно, еще увидимся. Надо мне отсюда мотать, пока охранник не засек. У них сегодня и так у всех из задницы искры летят.
Он незаметно скользнул в сторону и скрылся в густом сером облаке каменной пыли, которая, Пруит готов был поклясться, тормозила каждый мах кувалдой, как вода, – долговязое тощее привидение из страшного сна добропорядочного гражданина, без тени раскаяния пробирающееся сквозь ад, куда его определили добропорядочные граждане и он сам.
Пруит выждал несколько секунд, пока Банко отойдет подальше, и лишь потом рискнул повернуть голову, чтобы разглядеть его внимательнее. Да, если Анджело заслужил безграничное восхищение такого стреляного воробья, как Банко, значит, он действительно пошел здесь в гору. Чтобы заработать себе такую завидную репутацию всего за два месяца, он, должно быть, не тратил попусту ни минуты и выкладывался на всю катушку. А Пруит теперь собирается пролезть в здешний высший свет, пришпилив себя, как бантик, к фалдам чужого фрака, который он сам же когда-то, можно сказать, помог подогнать по размеру.
В нем шевельнулась ревнивая зависть, сродни той, что испытывает школьный учитель, глядя, как его способнейшему ученику вручают медаль за первое место в городском конкурсе на лучшее сочинение. Но в то же время ему вдруг стало тепло и уютно, словно его неторопливо закутывали в плащ, носить который имеют право лишь члены высшей гильдии тайного братства, куда проникнуть так же трудно, как в элитарное благотворительное общество или в загородный клуб для избранных.
Теперь он все схватывал на лету. Тюрьма – это другой мир, и, когда оттуда на время выбираешься, забываешь, где он и какой он, и потом учишься всему чуть ли не заново. На воле очень просто забыть, что
