– Ладно тебе, – сказал Лива. – Хватит.
– Как я понимаю, тебя бесполезно просить потерпеть хотя бы месяц?
– Ты еще спрашиваешь!
– Так я и думал.
– Милт, ты же знаешь, почему Гилберт берет меня именно сейчас, – грустно, но упрямо сказал Лива. – В двенадцатой роте тоже кто-то должен всем этим заниматься.
– Что стоило Блуму застрелиться в другое время, когда не такая прорва работы, – вздохнул Тербер.
– Мать твою за ногу! – возмущенно заорал Лива. – Если я буду тянуть, это место займет парень из двадцать первого. Гилберт мне так и сказал. Дескать, сам не жрешь, отдай ложку другому. А когда еще у меня будет такая возможность? Подумай.
– Отличный он офицер, этот твой капитан Гилберт, – сказал Тербер, тщательно взвешивая в уме ситуацию. Разозлить Ливу сверх меры так же опасно, как и не довести до нужной кондиции. – Отличный офицер и настоящий джентльмен. Угробить своего же брата офицера и еще ножкой шаркнуть – где его этому научили? В Пойнте? Или от природы такой талантливый?
– Гилберту нужен снабженец, – пробовал защититься Лива.
– Седьмой роте тоже нужен снабженец.
– Да, но Гилберт будет мне за эту работу платить.
– Потерпи, седьмая рота тоже скоро раскачается.
– Как же! – Никколо злобно ухмыльнулся. – Уж ты-то врать не будешь. Если кому и верить, то только тебе. Но мне до пенсии всего восемнадцать лет.
Лива очень старался, он пыжился, как только мог, но было ясно, что все это ему не по душе.
– Что ж, – сказал Тербер, – ты меня знаешь, Никколо. Я тебе желаю только добра и палки в колеса ставить не буду.
– Да уж, – скривился Лива. – Уж ты-то никогда в жизни! – Но его сарказм был вымученным.
– Я же обещал: будет тебе и звание и оклад, только посиди здесь подольше. Такие дела в один день не делаются. Я на твоей памяти хоть раз не сдержал слово?
– Нет, – неохотно ответил Лива, – не помню. – Он сделал над собой огромное усилие и бросился в атаку с другого фланга: – Времена изменились, Милт. Нынче все не так, как раньше. Теперь самое главное – успеть. Мы вот-вот вступим в войну, сам знаешь. Каждая война – это для сверхсрочника шанс продвинуться. За тридцать лет службы таких шансов бывает один, от силы два. Если захватишь две войны, считай, крупно повезло. Сколько ребят в нашей роте застали прошлую войну? Только один – Пит Карелсен. В наше время с войнами стало туго, не то что раньше. Раньше любая стычка с индейцами засчитывалась как настоящая большая война. А мне скоро уже сорок. До следующей войны я в армии не дотяну. Чтобы получить пенсию мастер-сержанта, мне к началу войны надо быть самое меньшее штаб-сержантом, – уныло заключил он.
Вот теперь Ливу можно было брать голыми руками. Он – созрел. Он выложился до конца, злости у него больше не осталось, и сейчас было самое время его прихлопнуть. Все это породило на давно знакомую шахматную партию, которую игроки много раз подряд разыгрывали по учебнику: ход белых – контрход черных, оба заранее знают, кто выиграет, и играют не ради победы, а только чтобы полюбоваться комбинациями. Лива был на крючке. Терберу оставалось только передвинуть фигуру на ту же клетку, что и всегда, и был бы мат.
Тербер открыл было рот, но неожиданно для себя снова закрыл его. И с минуту сидел молча.
– Значит, так, – наконец сказал он, пораженный не меньше Ливы, и, растопырив пальцы, с силой вонзил пятерню себе в волосы. Потом вспомнил, как Карен однажды сказала, что, если он не избавится от этой привычки, волосы станут совсем редкими, и убрал руку. Он тупо уставился на Ливу: старикашка Никколо, лицо как печеное яблоко, в глазах недоумение. – Значит, так? – неопределенно повторил он.
– В полку стариков вроде меня немного. К концу войны им, чуть не каждому второму, дадут временные звания. Кто получит уорента, кто капитана, – пытался переспорить его Лива, словно еще надеялся, что появится прежний, бешеный Тербер и докажет ему всю ошибочность его неопровержимой логики. – Ты небось огребешь даже временного майора. А старая кляча Лива так и будет пыхтеть со своим РПК.
– В зад ногой я получу, а не майора! – взревел Тербер. – Если какая сволочь и огребет майора, так это ты, Никколо! Из тебя майор что надо! – Он замолчал так же внезапно, как разорался, и они изумленно уставились друг на друга.
Прежний, бешеный Тербер все-таки выдал свой знаменитый рык, но это было не к месту. Да и рык был не тот. Он, скорее, походил на хрип тяжело раненного зверя, и Лива не знал, как вести себя. Лива был смущен.
– Я, Никколо, за тебя решать не могу, – сказал Тербер. – Шевели своими убогими мозгами сам.
– Я уже все решил, – возразил Лива. – Еще до того, как к тебе пришел.
– Тогда не приставай ко мне и не жди, что я решу за тебя по-другому. Удерживать тебя я не стану. Ты прав, второго такого случая у тебя потом не будет. Валяй, подписывай свои драные бумажки.
– Пока утвердят, пройдет еще дня два.
– Ну и что? Может, не два, а десять. Может, даже целый год. Что с того?
– Нет, на десять не затянется, – сказал Лива. – Неделя и то много. Максимум два дня.
– Ну и хрен с ним! Два так два.
– Я за это время постараюсь навести на складе порядок. – В голосе Ливы была обида, будто Тербер- Цербер в чем-то его подвел.
– Хорошо, – безразлично сказал Тербер. – Спасибо.
