'Может быть, не идти совсем? Ведь я теперь на положении больного… и жена после такой операции… не пойду, ну их всех к черту!' — раздумывал он. Но тут же явилась мысль: 'А может быть, следователь уже знает что-нибудь о причине взрывов? Узнать бы и мне от него…'
И как ни странно было самому ему идти одному в таком виде к следователю, он все-таки пошел, тем более что идти оказалось не так далеко.
Следователь, по фамилии Остроухов, по должности обер-аудитор, оказался человеком лет под сорок; красноносый, в пенсне, с ушами не острыми, как ожидал Калугин, а напротив, несколько даже лопоухий. По погонам военного чиновника Калугин определил, что он — коллежский асессор. Писец у него был в матросской форме, — унтер-офицер с тремя басонами, лицом и головою круглый и видом невозмутимый.
Камера следователя имела какой-то преувеличенно-казенный вид: два стола, два жестких стула около них, кипы бумаг на столах, и на стене черная коробка телефона с черной висячей трубкой.
Калугин вошел к следователю в шинели, но это как бы не было замечено следователем: он обратил внимание только на забинтованное лицо, и первое, что сказал, было слово:
— Пострадали?
— Как видите, — ответил Калугин и добавил: — Но могло бы быть и гораздо хуже: мог сгореть на корабле и мог утонуть, когда плыл.
Калугин ожидал, что следователь спросит, как именно он спасся от этих двух возможных видов смерти, но он сказал на это, загадочно глядя сквозь пенсне какими-то отсутствующими белесыми глазами:
— Угу… так… Вот вы на себе убедились, значит, к чему это привело!
— Я не понял: что привело? — спросил Калугин.
— Да вот этот самый взрыв корабля… о котором сейчас и будет у нас речь.
Тут Остроухов счел зачем-то нужным заглянуть в одну из бумажек, перед ним лежащих, потом в другую; снял пенсне, протер его замшей, которую вытащил из ящика стола, надел его снова и только после всех этих совершенно ненужных, как казалось Калугину, действий спросил коротко, казенными словами:
— Что вы можете показать о причинах взрыва?
— Совершенно ничего, — немедленно ответил Калугин. — Причины взрыва мне неизвестны.
— Неизвестны? — многозначительно повторил следователь. — И вы даже не пытались их узнать?
— От кого же можно было узнать?.. Пытался, конечно, но все другие столько же знали, сколько и я.
— Никто не знал? Гм… очень странно!.. — Следователь еще раз поглядел в какую-то бумажку и спросил: — А настроение матросов накануне катастрофы вам разве не пришлось наблюдать?
— Накануне? — схватился за это слово Калугин. — Накануне большую часть дня я провел на своей квартире в городе… Мне пришлось провести это время в хлопотах о жене, чтобы поместить ее в больницу. Вчера ей сделали операцию.
— Угу… так… Но ведь и до этого и после этого вы ведь по службе своей должны были видеть настроение матросов? — совершенно не обратив внимания на «жену», 'больницу' и «операцию», повторил свой вопрос следователь.
Но это невнимание и к тому, что нуждалась в срочной операции Нюра, и к тому, что он столько беспокоился об этом, и к тому, что за операцию Нюра перенесла, больно хлестнуло Калугина, и он ответил следователю резко:
— Что матросы исполняли свои обязанности, как всегда, это я видел, а что означает «настроение» их, этого я не понимаю!
— Будто не понимаете? — игриво сказал следователь. — А кажется, вполне и всем понятное слово!
— Настроение матросов! — повторил, точно думая вслух, Калугин и пожал плечами.
— А не роптали ли матросы на начальство по поводу того, что два наших тральщика взорвались на минах? — спросил и впился в него глазами Остроухов.
Калугин понял, что это был каверзный вопрос; что если он ответит: 'Да, роптали', то сейчас же последует вопрос: 'Кто именно роптал? Как их фамилии?' Поэтому он проговорил медленно:
— Сам я ропота никакого не слышал… Я только слыхал от одного из офицеров, что был какой-то ропот.
— От кого из офицеров вы слышали?
И так напряженно-внимательно поглядел следователь, что Калугин не задержался с ответом:
— Это говорил мне судовой механик Игнатьев.
Он знал, что Игнатьев погиб, однако оказалось, что это знал и следователь, потому что тут же спросил:
— Еще от кого вы это слышали?
Калугину очень хотелось сказать, что о ропоте матросов было известно всем офицерам и доложено даже самому командующему флотом, бывшему тогда на «Марии», но он воздержался. Он сказал только:
— Был об этом общий разговор в кают-компании, но при этом фамилии каких-нибудь матросов отдельно никто не называл… Говорилось общими фразами: 'Матросы беспокойны'… 'Матросы что-то галдят'… Но какие именно матросы и что именно галдят, об этом я ничего определенного не слышал.
— Плохой вы, значит, службист! — презрительным тоном сказал следователь.
— На это не обижаюсь, — согласился тут же Калугин. — Я ведь офицер военного времени, да и произведен не так давно.
— Вы — студент?
— Окончил Лесной институт… Был помощником лесничего.
— Так-с!.. А к какой политической партии вы принадлежите? — в упор глядя, спросил Остроухов и взял поудобнее ручку, чтобы записать ответ.
— Ни к какой, — спокойно уже теперь ответил Калугин. — Я ведь сказал вам, что был помощником лесничего, а какая же может быть политическая деятельность в лесах?
— Нет, все-таки отчего же?.. Странно даже в наше время быть диким! Например, партия социал- демократов, так называемых меньшевиков, вполне легальная партия… Даже и большевики ведь имели же своих представителей в Государственной думе… И трудовики тоже… Что же тут такого? Это вполне естественно быть в той или иной партии… Вы эсер?
— В институте я занимался только своим институтским курсом, — тщательно выбирая слова, ответил Калугин, — а для партийной деятельности я и времени выкроить бы не мог.
— Что же так? Или вы были, как бы сказать, не очень блестящих способностей, или, напротив, хотели блестяще окончить институт? — с нескрываемой иронией предложил вопрос следователь.
— Я и окончил институт блестяще, как вы выразились: в числе первых. Поэтому и получил место в Петроградском лесничестве, а не где-нибудь в местах отдаленных.
— Угу… так… О вас хорошо отзываются матросы, — почему? — вдруг спросил Остроухов, когда записал его ответ.
— Хорошо? — переспросил Калугин. — Признаться сказать, я этого не слышал… Хотя, если бы отзывались плохо, то не понял бы, по какой причине.
— Так отзываться, как о вас, матросы могут не о своих начальствующих лицах, а о равных себе… по своим убеждениям… гм, да… по своему отношению к службе…
— Вот как! — удивился Калугин, думая в то же время, что это уже следователь просто сочиняет, но Остроухов спросил вдруг:
— Вы часто разговаривали с матросами… О чем? Прошу показать.
Только после этого вопроса, заданного с нарочито-жандармской строгой ноткой в голосе, Калугин понял, что он подозревается не в чем ином, как только в сговоре с матросами взорвать «Марию».
Он покраснел, как от публичного оскорбления, но в то же время внутренним чутьем постигал, что должен оставаться спокойным, и с видом недоуменья ответил: