2008/02/08
Всё-таки, какая дивная вещь – «Семнадцать мгновений весны»! Дивная, изумительная вещь, и подобной ей не будет уже никогда. Я не припомню фильма, который умудрился бы на протяжении такого количества серий балансировать на грани между фарсом и трагедией, между беспробудной, неповоротливой тягомотиной и напряжённейшим боевиком, между пародией на самого себя и монументальным, нерукотворным памятником самому себе – балансировать долго, с изяществом медведя, идущего по канату под цирковым куполом. Всё думаешь: нет, стоп, вот тут-то ты, голубчик мой, и свалишься – не в ту, так в другую сторону. А он так ни разу и не сваливается. И совершенно невозможно понять, как ему всё-таки удаётся на этой самой грани удержаться – там же не за что уцепиться, ну, буквально, не за что, и канат скользкий, как чёрт знает что, и страховка-то, в общем, сомнительная… а вот поди ж ты!
Вчера мне удалось посмотреть только одну сцену: как Штирлиц празднует двадцать третье февраля. Это что-то потрясающее. Эта картошка, которую он профессионально запихивает в белоснежный немецкий каминчик, а потом достаёт из углей пальцами, разламывает над тарелкой, обжигается и смачно опрокидывает стопочку… А потом, блаженно сгорбившись на стуле, молча и фальшиво поёт под гармошку про степь широкую. Под ту самую гармошку, под которую он пел ещё давно, ещё в молодости, когда был трактористом Матвеем Морозовым, и когда в свете золотых огней все девушки Саратова без исключения бросались к нему на шею, а он в ответ только диковато косился в сторону, усмехался и кутался в ватник… И дальше - как он, уже изрядно клюкнув, бродит по своей чистенькой немецкой квартирке, возбуждённо потягивается, глядя в окно, в темноту, потом подходит к зеркалу, разглядывает свою физиономию, измазанную золой от печёной картошки, остаётся совершенно доволен увиденным и скрывается в комнате, притворив за собой дверь. И ты смотришь на всё это и не знаешь, что делать: ржать или плакать. И если плакать, то, опять же, от чего: от смеха, или от умиления, или ещё от чего-то, чего всё равно не выразить словами, хоть ты тресни... Изумительный фильм. Подобного ему не будет уже никогда.
Слёзная просьба ко всем, кто почему-либо захочет это прокомментировать. Не надо анекдотов про Штирлица. Даже хороших. Они бывают и хорошие, я знаю. Редко, но бывают. Но и их тоже не надо, очень вас прошу. Ладно?
2008/02/12 дети
Туська
Проезжают мимо памятника Пушкину.
ТУСЬКА. Мам! А почему Пушкин – не голый? Там – голый, а тут – в пальто почему-то…
МАТЬ. Тусь, ну чего ты опять придумываешь? Где это «там» Пушкин голый?
ТУСЬКА (подпрыгивает на сиденье). Да ты что, не помнишь, что ли? В музее Пушкина. Он прямо сразу там стоит… большой, во-от такой.. и голый.
МАТЬ (с облегчённым вздохом). О, господи… Туська! Это же не Пушкин там стоит! Это Давид!
ОТЕЦ (выныривая из своиз мыслей). Какой ещё Давид? Не Давид, а Ганнибал!
МАТЬ. Почему Ганнибал?
ОТЕЦ (пожимая плечами). Потому что Пушкин!
***
Гуляют с прабабушкой в парке.
— А вот такой лёд тоненький на лужах, его раньше – знаешь, как называли? Люлька. Потому что он качается и скрипит.
Туська смотрит на неё задумчивыми глазищами, вздыхает и осторожно спрашивает:
— А что такое люлька?
Прабабушка озадачена.
— Как – что такое? Ты разве не знаешь? Люлька – это зыбка.
— Зыб-ка?
Недоумение в Туськиных глазах всё ширится, ширится, и вот-вот брызнет на мостовую. Чтобы не допустить этого, она опускает ресницы, пробует ногой таинственную «люльку» и изо всех сил, высунув до предела, показывает ей язык.
***
В ванной, после прогулки.
ТУСЬКА (трогает мизинцем струю воды и с сомнением смотрит на мыло). Слушай, а вот те микробы, которые я с рук смываю… Они там погибают, что ли, в раковине?
Я (стараясь говорить бодро, потому что знаю Туську). Да ты что? Нет, конечно. Они все попадают в канализацию, а там для них – самая лучшая жизнь. Всё равно, что для нас курорт.
ТУСЬКА (просияв улыбкой). Ну, тогда ладно!
2008/02/13 Атеист
В своей жизни я знала только одного по-настоящему убеждённого атеиста. Зато это был атеист самой высшей пробы. Атеист от Бога.
Я была знакома с его родителями. Как водится в таких случаях, они были глубоко верующими людьми. В их вере, впрочем, не было ни ханжества, ни унылого книжничества. Мама пела вместе с моей подругой в церковном хоре, и одна радость была смотреть на её ясное детское личико, сияющее тихим, безумно заразительным вдохновением. Папа тоже пел в хоре бархатным фальшивым баритоном, был деятелен, весел и, как многие здоровенные бородачи, трогательно застенчив и неуклюж. Одно время я любила у них бывать. Они кормили меня малиновыми пряниками собственного изготовления и много говорили о Православии и о Боге. В их пряниках и в их речах не было ни излишней приторности, ни каких-либо искусственных добавок и красителей, и потому я поглощала и то, и другое с одинаковым душевным умилением.
Их десятилетний сын Серёжка постоянно бывал с родителями в церкви, молился, причащался и очень серьёзно ставил свечки, подолгу утверждая их на одном месте, чтобы они не заваливались на бок. Когда однажды мне довелось побеседовать с ним на духовные темы, он прямо и без обиняков сообщил мне, что Бога нет.
— Как это нет, Сергей? Ты что?
— Нет – и всё, - пожимая плечами, очень спокойно подтвердил он. – А ты чего, сама, что ли не знаешь?
— Постой, постой… А зачем же ты в церковь ходишь, если в Бога не веришь?
— Мама ходит, папа ходит, и я хожу. Но это же всё понарошку. Это игра такая. Как будто бог есть. А на самом деле его ведь нету же…
— Серёж, я всё-таки не понимаю… Если, как ты говоришь, Его нет, то какой смысл притворяться, что в Него веришь?
— Это не притворяться. Это игра. Ну, мы вот, с ребятами когда играем.. ну, там, в войну, например… мы же не притворяемся, да? Мы же играем. И тут тоже игра.
