— Дорогой коллега, — говорит мистер Грин, — расскажите мне, пожалуйста, почему ныне покойный господин Личфилд так ополчился именно на Сфорца и вас.
Да Монтефельтро не промахивается мимо кресла. Но в сидячем положении оказывается несколько быстрее и резче, чем собирался. Глаза распахнуты. Импульсивный кто-то у него ведет сегодня.
— Вы хотите сказать, что убили его не поэтому? Что вы ничего не знали?
— В каком смысле «вы»? Максим, к его чести, вообще не собирался никого убивать, он просто хотел вышвырнуть Личфилда из политики. А я ничего не знал. Я убил его, потому что он мне мешал.
Антонио не будет просить не морочить ему голову, спрашивать «правда, нет, правда?» и прочим образом пытаться поставить временный забор между собой и фактом. Он просто смотрит. Вокруг глаз светлые круги: добропорядочно проводил время в горах. Как попросили.
— Ныне покойный Личфилд считал наиболее опасными именно нас, потому что ныне покойный Моран предоставлял ему некоторую информацию, якобы полученную от выпускников. Заговор корпораций Личфилд сочинил сам, но топор в эту кашу сунул Моран.
Интересным все же человеком был покойный. На этот раз Моран, а не Личфилд. Но куда более интересный человек сидит сейчас в кресле, вписавшись так, будто этот предмет обстановки собирали и калибровали лично для него, под параметры фигуры.
— А теперь я, если возможно, хотел бы услышать, почему я или Сфорца не узнали обо всем этом от вас — и перед пресловутым заседанием.
— Я был уверен, что лично вы осведомлены… — тянет Антонио. — По всем действиям так казалось. Я даже докладывал… наверное. Не уверен. А мой дорогой шурин… Ну, а на что значимо влиял этот личный элемент?
— Откуда я мог быть осведомлен? — И пусть попробует представить себе, как мне об этом сообщает — кто? Моран? Личфилд? Прямое начальство терциария да Монтефельтро, которому он почти наверняка ничего не докладывал и которое уж точно не общалось со мной?.. — А что до личного элемента, представьте себе, что мы с Максимом каким-то чудом оказались несколько более корректными людьми. И не превратили заседание в дешевую уличную клоунаду. И мистер Личфилд получил возможность сказать десяток лишних слов. Сами понимаете, каких и о ком.
Одним из несомненных достоинств внутренней организации да Монтефельтро является способность одновременно слушать, обдумывать, рефлексировать, готовить ответ — и ничего не упускать. Поэтому отвечать он начинает, едва дождавшись паузы; и горе тем, кто сочтет это невнимательностью.
— О нашем коварном заговоре он и так говорил вслух. Заговорив о прошлом, он уничтожил бы не меня, а себя и Морана. О
Господин да Монтефельтро сегодня изумительно для себя откровенен и почти не играет.
Свернуть господину да Монтефельтро шею будет неправильно, думает председатель Антикризисного комитета. Взять его за грудки и трясти до удовлетворения? Непедагогично. Он только что, впервые, кажется, в жизни признал в присутствии постороннего, что совершил ошибку. Причем ошибся не в расчете, а на уровне базовых эмоций. Пришел в такое расстройство от, прямо скажем, химически чистого случая предательства, что скрыл жизненно важную информацию. Чтобы не уподобляться.
До чего у них там все запутано… Антонио ведь уже знал, как Моран обошелся с другим своим товарищем по оружию. Но почему-то думал, что с ним ничего не случится.
Запутано, и один врет напропалую, другой не видит дальше своего носа, у третьего случается вытеснение, четвертую пока трогать нельзя, а дело пятого теперь и вовсе в компетенции совсем иного суда. Замечательная картина, и не складывается же.
— Будьте любезны сейчас изложить все, сначала и со всеми личными подробностями. — Подобающим образом, прекрасно известным терциарию да Монтефельтро. Впрочем, никому не известно, что именно известно этому произведению искусства, и что ему позволено.
— Я фактически напросился на эту войну, — сказал да Монтефельтро, — Слишком долго к тому времени служил в армии, а оставалось еще полгода. — В переводе «мне стало скучно, потому что я освоил этот уровень». — Я предвидел, что будет плохо. Это было ясно до начала. Было ошибкой направлять на Кубу кого бы то ни было, кроме кадровых военных. Там все было ошибкой, но я тогда этого не знал, а вот эту часть — видел. Как я понимаю, ее видел и мой отец — и принял меры. Меня прикомандировали к локальному штабу операции. Я не возражал, я считал, что оттуда мне будет лучше видно. Но операция пошла под откос в первые же несколько дней, мы оказались не миротворцами, а стороной в многосторонней гражданской войне. Стороной — и триггером. Без нас конфликт вряд ли продлился бы дольше недели. Но в любом случае, одним из наших узких мест оказалась связь, а я хороший специалист. Так я попал к Морану. Он был там с самого начала, как и остальные.
— Вы решили понять меня буквально? «В начале сотворил Бог небо и землю».
Антонио улыбается. Странная такая ухмылка, как год назад, с еще не снятым с челюсти крепежом.
— Виноват. Моран так или иначе контактировал с остальными еще на острове, ну и я как связист. А потом мы все случайно оказались в одном санатории ССО, если на свете бывают случайности. Их, правда, всего два пустили под реабилитацию. Мы скучали, и… — И двадцатилетний солдат скучал в компании офицеров, в его случае ничего странного. — Я очень удивился, когда Шварц потом пошел за помощью к Морану. Подробностей не знал, ту акцию я не координировал, Шварц вообще одиночка по стилю и стремился свести контакты к минимуму. Моран сидел на кафедре и вряд ли мог бы помочь. Он и не смог, и пошел к Личфилду.
— Это вам Моран сказал?
— Да. Но в любом случае, за связь отвечал я, а это прошло мимо меня.
Поразительно.
— Шварц ни к кому не обращался за помощью. Он только послал сигнал тревоги. Послал Морану, потому что считал, что его уже накрыли, а с Мораном они поддерживали деловую переписку. Шварц его консультировал по преподавательскому составу. Хороший канал, не вызывает подозрений. Остальное — самодеятельность Морана. — Антонио опять не спрашивает, правду ли ему говорят. Но делает несвойственную ему короткую паузу перед ответом. — А вы, друг мой, как я понимаю, обиделись на Шварца — за то, что он доверился Морану, а не вам.
— Я предоставил его собственному выбору, — чеканно заявляет Антонио. Забрало опускается с лязгом. — Ну хорошо, — сдается через пару секунд рыцарь без обиды и упрека. — Вы это называете так. Но не совсем тогда. Тогда я только удивился, но я мог чего-то не знать. Но когда Шварца начали шантажировать, он тоже никого не предупредил. А ведь все мы, кроме Морана, могли считать, что остались вне поля зрения властей.
— А что Моран?
— Личфилд, конечно, заинтересовался обстоятельствами дела Шварца, а ресурсами он располагал. Он накопал кое-что.
— Без помощи Морана?
— Совершенно без. Если не считать первоначальной утечки, — качает головой Антонио.
— Вы знали, что Моран держал Шварца в убеждении, что его предал кто-то из вас?
— Нет. Он что, идиот? — Интересно, кто именно… — Я же сказал — Шварц действовал в одиночку. Его вообще никто не мог предать.
— У Шварца было иное мнение.
Да Монтефельтро сводит брови.
— Вы нашли дело?
В переводе «неужели и правда предали?»
— Нашли, естественно. На него случайно вышла военная полиция. Отчасти случайно. Один из тех, кого Шварц принудил к самоубийству, был не только бездарным и трусливым военным, но еще и не очень чистоплотным человеком. И успел стать предметом расследования по новому месту службы.
