невозмутимо глотать и жевать, прислушиваясь исключительно к процессам, текущим внутри организма.
Все же их появление не прошло незамеченным — Александре Михайловне и ему было налито по стакану вина пополам с пивом, необыкновенный ёрш, повторенный несколько раз, возымел благоприятное действие — Степан Никитич смог внутренно собраться и ощущал себя в
Подпрыгнув, почесавшись и пожелав им ни дна ни покрышки, услужающий скрылся (впрочем, помедлив несколько у оконца). Степан Никитич и Александра Михайловна сорвали дурно пахнувшие и прилипшие к телу одежды. Они извели множество кусков черного дегтярного мыла, ожесточенно терли кожу огромными шершавыми кусками пемзы, облились не менее, чем дюжиной шаек холодной и горячей воды, до изнеможения хлестали друг друга березовыми вениками… здесь же произошло и главное. Александра Михайловна, невидимая в парном тумане, буднично просила его
Он никуда не уехал ни в этот, ни в последовавшие дни, оставался с Александрой Михайловной, упивался ею, спал с ней ночью и много раз на дню в комнатке со скошенным потолком под самой крышею. Никто из членов странной коммуны не мешал его счастию — Степан Никитич в благодарность вывез с разрешения хозяина весь скопившийся в помещениях мусор, перестелил провалившиеся полы, подлатал кровлю, что-то заштукатурил и покрасил.
Находившаяся при нем крупная сумма денег и более не
Коммуна жила своей, не слишком понятной Степану Никитичу устоявшейся и, по-видимому, устраивавшей всех жизнью.
После завтрака, проходившего обыкновенно в полном молчании, все разбирали сваленную у входа верхнюю одежду и отправлялись на прогулку.
Зимой от усадьбы к лесу в снегу была протоптана тропинка, продолжавшаяся и между деревьями.
Хозяин поместья арап Иван Иванович Епанчишин, в свалявшемся бурнусе и с арапником в руке, шел первым и задавал скорость всем остальным. За ним, ловчайше управляясь костылями на скользком, следовала супруга его и хранительница очага, кособокая инвалидка Варвара Волкова. Далее, пожевывая полными губами, шествовал бритый господин в толстовке и с моноклем, при любой температуре довольствовавшийся обмотанным вокруг шеи длинным шарфом и высокими щегольскими пимами. Следом, толкаемые отставным путейцем, ехали финские сани с возлежавшей на них пергаментной старухою в собольей шубе и шапке. Последующие места цепочки отведены были в произвольной очередности Степану Никитичу и Александре Михайловне. Замыкали шествие облаченные в скрипучие кожаные одежды и смахивающие на наемных убийц неразличимые между собою узколобые близнецы.
Шедший то впереди, то позади любимой женщины, Степан Никитич шумно радовался красотам природы, делился с прекрасной спутницей внезапно прихлынувшей мыслью, а то и просто подтверждал на высокой патетической ноте неизбывность собственного к ней чувства — к своему удивлению, он бывал всякий раз решительно одернут кем-нибудь из коммунаров и вскоре догадался, что шествие носит ритуальный характер, и совершать его надобно молча.
Демонстративная богоугодность хода нарушалась лишь при появлении из-за деревьев какого-нибудь неосторожного зайца или тушкана. Только что погруженные в благочестивые раздумья люди мгновенно выхватывали из складок одежды оружие и принимались, отчаянно крича и улюлюкая, палить из всех стволов по подвернувшемуся зверю. Пергаментная старуха стреляла из перламутрового браунинга, бритый господин целил увесистым наганом, узколобые близнецы били из коротких самодельных обрезов, у Ивана Ивановича под просторным бурнусом обнаружился скорострельный пулемет «Максим».
Благополучно убиенное животное укладывалось в заплечный мешок, который все несли по очереди, и каждый член содружества снова становился отрешен, тих и задумчив.
Сделавши по лесу продолжительный променад, надышавшись морозного хвойного духу и разжившись охотничьими трофеями, проголодавшиеся люди возвращались в усадьбу. В печи разводился огонь, инвалидка Варвара Волкова споро свежевала трупики меньших лесных братьев, кидая в кипящую воду без разбору все добытое, включая хорьков, барсуков и полевок. Густейшее мясное варево в избытке сдабривалось сухой горчицею, красным перцем и кусковой солью. В ожидании, пока кушанье
Александра Михайловна, первоначально посвящавшая свободное время исключительно любовному со Степаном Никитичем удовольствию, начала ограничивать партнера, допуская его до себя не более трех раз на дню. Суровая регламентация мотивировалась необходимостью штудирования гишпанского и шведского языков, широкое знание которых долженствует предстоящему российскому послу в Мексиканских Соединенных Штатах и северном королевстве.
Прослушавши в очередной раз застарелую и раздражающую шутку, Брыляков, нахмурившись, отправлялся бродить по большому запущенному дому. Первый этаж выглядел уже вполне сносно, и Степан Никитич, прихватив кое-какие найденные на месте инструменты, по мелочам пытался выправить положение на втором.
Прибивая отставшие плинтуса и заделывая щели, он продвигался сырым вспучившимся коридором — двери большинства расположенных здесь комнат были сорваны с петель, и Степан Никитич, сам того не желая, становился свидетелем происходившей в помещениях жизни.
Наиболее пригодная для жилья комната о двух стрельчатых окнах, с полностью сохранившимися витражными стеклами и постоянно разожженным изразцовым камином, по праву принадлежала хозяину дома арапу Ивану Ивановичу Епанчишину и его дражайшей половине, инвалидке Варваре Волковой.
Степан Никитич, вполне лояльно относившийся ко всем без исключения членам сообщества, к Ивану Ивановичу испытывал нечто вроде симпатийной признательности — экстравагантный хозяин дома не только не мешал его с Александрой Михайловной счастию, но и оказывал Брылякову свое несомненное покровительство. Без всякой на то просьбы со стороны Степана Никитича он по собственному почину снабдил нового приживала ворохом разношенной одежды и обуви, подарил прочную зубную щетку, никогда не обделял его за виночерпием или мясоедением.
Дверь от комнаты благожелательного арапа стояла тут же — прислоненная к стене, перекошенная и, похоже, пробитая зарядом картечи, она, тем не менее, могла быть некоторым физическим усилием выправленной и водруженной на полагающееся ей место. Степан Никитич принялся после некоторой прикидки устранять обнаруженные изъяны — работая, он видел черноликого Ивана Ивановича сидевшим в теплом шлафроке, с книгою, на широкой исправленной кровати, здесь же, закутавшись в разноцветные одеяла, возлежала на высоких подушках и его инвалидная подруга.