К счастью, в нашем бизнесе так редко кто поступает. — Он посмотрел на бармена и покрутил над стаканом пальцем, намекая на следующую порцию скотча. — Сегодня днем я позвонил некоторым людям и был с ними не совсем правдив, должен признаться. Сказал, что действую по поручению крупного коллекционера — имя, естественно, не называлось, чтобы не потерять комиссионные, — который хочет купить Сезанна. Клиент солидный и абсолютно порядочный, деньги может перевести в любую точку мира — словом, все обычные заверения. Спасибо, Том. — Пайн отхлебнул еще виски. — И вот сейчас начнется интересное. Обычно, когда забрасываешь в воду подобного червячка, клевать начинает далеко не сразу. Но только не на этот раз.
Пайн замолчал и пару минут проницательно смотрел на Андре. Похоже, результаты осмотра его удовлетворили.
— Буду с вами откровенен, — продолжал он. — Если тут намечается серьезная сделка, я хочу в ней поучаствовать. Я, знаете ли, не становлюсь моложе, и такие шансы выпадают не каждый день. А поскольку первые сведения я получил от вас, значит, и вам по чести и совести полагается доля.
За этим последовала еще одна пауза, во время которой оба мужчины внимательно изучали друг друга. Андре еще не понимал, что ответить, и, чтобы выиграть время, взялся за бокал. До этого мысль о деньгах не приходила ему в голову — он лишь пытался удовлетворить свое любопытство.
— А вы думаете, эта реально? Сделка, я имею в виду.
— Кто знает? Во всяком случае, я могу завтра же найти как минимум трех покупателей на картину, если она продается и если Денуайе поручит это мне.
— А вы думаете, она продается?
Пайн рассмеялся и тут же заслужил суровый взгляд задумчивого члена клуба.
— Вы увиливаете от ответа, милый юноша. Нам придется проделать кое-какую домашнюю работу, чтобы это выяснить.
— Нам?
— А почему бы нет? Я знаю эту кухню, вы знаете Денуайе. У меня сложилось впечатление, что вы вполне приличный молодой человек, а я и вовсе образец порядочности, хоть и сам об этом говорю. И две головы всегда лучше, чем одна. Так что у нас имеются вполне веские основания для сотрудничества. Давайте я закажу вам еще вина. — Он повторил свой жест пальцем, не сводя глаз с Андре. — Ну так что? Согласны? Может получиться довольно интересно.
Андре поискал и не нашел ни одного довода против, да ему совсем и не хотелось отказываться.
— Только я буду делать это не ради денег, — сказал он. — Деньги не имеют значения.
— Не говорите глупости, молодой человек, — рассердился Пайн, и его брови сурово сдвинулись. — Деньги всегда имеют значение. Деньги — это свобода. — Брови вернулись в прежнее положение, и Пайн улыбнулся. — Но если вам нужна благородная цель, считайте, она у вас есть.
— Какая?
— Моя обеспеченная старость.
Андре еще раз взглянул на его серебряную шевелюру, блестящие глаза и изысканную бабочку, чуть съехавшую набок. Пайн считал, что предприятие может оказаться интересным, и Андре вдруг почувствовал уверенность, что так оно и будет.
— Хорошо, — сказал он. — Я сделаю что смогу. Только имейте в виду, что мне еще и работать надо.
— Ну и молодец. Я очень рад. Как-нибудь совместим это с вашей работой, не беспокойтесь. А теперь я расскажу вам, что мне удалось узнать сегодня днем. — Он подождал, пока отойдет бармен, принесший Андре новую бутылку вина, и заговорил опять: — Полагаю, пока рано радоваться, потому что это даже не слух, а так — слушок. Но, как я уже сказал, реакция последовала буквально через пару часов, после того как я бросил наживку. У меня есть одна чудная старая подружка, которая работает в «Метрополитен», я пару раз в год угощаю ее ланчем — так вот, у нее самые длинные уши в этом городе. Она поведала мне, что случайно перехватила чей-то намек — подозреваю, подслушала какой-нибудь разговор или прочитала записку на чужом столе, — что на рынке вот-вот должен появиться очень недурной Сезанн. Разумеется, ничего определенного и никаких подробностей. — Пайн наклонился к самому уху Андре. — Кроме следующего: полотно находится в частной коллекции и уже очень давно не переходило из рук в руки. Что вполне соответствует вашим сведениям, не так ли?
Андре тоже наклонился к собеседнику и инстинктивно оглянулся через плечо:
— Но ведь таких картин может быть много. Сезанн, кажется, был очень плодовит?
— Совершенно верно. Одних видов горы Сен-Виктуар он написал шестьдесят штук и умер практически с кистью в руке. И все-таки вряд ли это просто совпадение. — Он взглянул на пустые стаканы, а потом на часы. — Может, пообедаете со мной? Здесь приличное вино и хорошая больничная пища. Хотя вы наверняка заняты сегодня вечером?
— Сайрес, если бы я начал рассказывать вам о своей светской жизни, вы заснули бы от скуки. Единственные девушки, с которыми я общаюсь последнее время, — это те, что проверяют, пристегнул ли я ремень.
— В самом деле? Вам следует заняться Кортни. Славная малышка, но с кавалерами ей как-то не везет. Я видел пару из них — скучнейшие типы, в двадцать пять лет уже старики и заняты только собой.
— Подтяжки и полосатые рубашки?
— И подобранное по цвету белье, я уверен. Ну что, пойдемте?
Из бара они перебрались в двухъярусный зал, в котором легко разместились бы сотни три лучших сыновей Гарварда и еще осталось бы место для целой армии официантов. Интерьер представлял собой нечто среднее между феодальным замком и охотничьим домиком. Стены были украшены чучелами и прочими охотничьими трофеями — в большинстве своем жертвами охотничьих экспедиций Тедди Рузвельта, как объяснил Пайн. Тут были головы слонов и бизонов, клыки и бивни и длинная вешалка из оленьих рогов. Человеческие трофеи были представлены множеством портретов солидных мужчин с серьезными лицами: «Либо президенты клуба, либо президенты Соединенных Штатов», — объяснил Пайн.
Сверху по всему периметру комнаты шел широкий балкон, на котором тоже стояли столики, и за ними, к своему удивлению, Андре заметил нескольких женщин.
— Мы были последним университетским клубом, который допустил женщин. Кажется, в семьдесят третьем году. Ну и слава богу. Все-таки на них смотреть приятнее, чем на все эти пыльные чучела.
Пайн приветствовал знакомого за соседним столиком — высокого, щеголеватого мужчину с эффектно закрученными кончиками роскошных усов.
— Это Чапмен, блестящий адвокат, играет на кларнете, — сообщил Андре Пайн. — А тот лохматый парень за его столиком — руководитель одной из студий в Голливуде. Он сегодня без темных очков, поэтому я его не сразу узнал. Наверняка задумывают какую-то махинацию. Что будем есть?
Из списка простых, непритязательных блюд Андре выбрал мидий и рагу из лососины, и Пайн вписал его заказ в специальную форму. Андре впервые оказался в американском университетском клубе и решил, что обстановка здесь очень спокойная и приятно старомодная. Никакие безработные актеры не зависали над столиками и не читали с придыханием длинный список фирменных блюд. Официанты в красных фраках если и говорили, то шепотом. Они были расторопны и ненавязчивы. Они знали свое дело. Андре даже пожалел, что не учился в Гарварде, а потому не имеет права сбегать в этот оазис в те моменты, когда Манхэттен становится уж совсем невыносимым.
Когда первое блюдо немного притупило их аппетит, Пайн возобновил разговор о деле.
— В первую очередь, — сказал он, — мне кажется, надо выяснить, где сейчас находится картина. Что вы по этому поводу думаете?
— Мы знаем только, что она не находится там, где сказал Денуайе — в галерее в Каннах. Но, возможно, ее отправили на реставрацию.
— Вряд ли, — откликнулся Пайн. — Она не такая уж старая, и на ваших фотографиях в «DQ» леди с дынями выглядела вполне прилично. Еще?
— Ну, может, хозяин захотел заново ее окантовать. Когда ее грузили в фургон, она была без рамы. Или он отправил ее в свой парижский дом. Или в банковский сейф. Или бог знает куда. Не исключено, что она уже вернулась на Кап-Ферра.