орава «золоторотцев», а проще говоря, бродяг. Постепенно округа кладбища стала застраиваться и обживаться.
Летом 1895 года сюда, на кладбище, часто приходила девочка. Она подходила к могиле отца, ложилась на неё и, плача, повторяла: «Папочка, папочка, кольцо, папочка, кольцо». Оказывается, отец этой девочки разорился и умер нищим. Умирая, он передал дочери единственную, оставшуюся у него ценную вещь — золотое кольцо с бриллиантом и велел никому его не показывать и не давать, но родственники, увидев кольцо, отняли его у девочки, сказав, что потратились на похороны. Да, много несчастных погребено на кладбищенских просторах.
Некоторые московские кладбища имели свои особенности. Пятницкое, например, расположенное за Крестовской Заставой, отличалось тем, что на нём хоронили умерших от холеры, так как холерных запрещалось хоронить в черте города. Всегда ли так было — не знаю, но на Ваганьковском кладбище ещё в 70-е годы прошлого столетия я видел могилы, в которых упокоились целые семьи, вымершие от этого страшного заболевания. Теперь этих могил на кладбище нет. В конце 80-х годов XIX столетия священники церкви на Пятницком кладбище обратились в Московскую городскую думу со слёзной просьбой, ознакомившись с которой, их нетрудно понять и от души им посочувствовать. Оказывается, кладбище с двух сторон окружали дворы ассенизационных обозов. Во дворах постоянно находились неочищенные бочки, распространяющие невыносимое зловоние. Кроме того, удушливый смрадный запах шёл от клеевого завода Лебедева. Устроенные неподалёку от кладбища салотопни Верёвкина и Родионова также способствовали заражению и отравлению воздуха. Однако всего этого отечественным предпринимателям показалось мало. Купец Челноков собирался строить рядом с кладбищем москательный завод.
Дума выразила священникам сочувствие да указала ассенизаторам на необходимость сливать и мыть бочки перед тем, как ставить их во дворе. Воздух на кладбище после этого, как уверяли городские службы, стал чище, однако священники этого не почувствовали.
И всё же главными врагами московских кладбищ были, естественно, живые люди. Дело в том, что в 80-е годы XIX века кладбища в Москве, за исключением монастырских, а также Армянского и Немецкого, не имели оград. Оградами служили канавы, и летом, как на дачу, на кладбища перебирались бродяги из трущоб. Они воровали с надгробий мраморные и металлические кресты и сбывали их за стакан водки кому придётся. На кладбищах пасся скот кладбищенского причта и шла торговля памятниками. Их воровали тут же, с могил, и продавали как новые. В 1884 году до Москвы дошёл слух о том, что в Петербурге арестована шайка, занимавшаяся истреблением монументов, крестов и могил на кладбищах.
В 1890-е годы кладбища окружили заборами, однако воры на территорию всё же проникали. Подобрав ключ к замку, они открывали ограды могил и похищали с них всё, что хотели, вместе с замками. Женщины крали с могил цветы и продавали. Нищие подбирали здесь крашеные яйца, оставленные москвичами на Пасху под предлогом «христосования с покойником», а также для птичек, чтобы и они помянули покойника.
Встречая на кладбищах роскошные скульптурные надгробия, простые люди полагали, что городские памятники (Пушкину, например) стоят на могилах тех, кого изображают.
В конце века заработало в Москве «Бюро похоронных процессий». Оно принимало заказы на погребение по ценам семи разрядов, стоимость по которым колебалась от 50 до 700 рублей. В своей рекламе бюро предупреждало заказчиков о том, что они «по каждому разряду освобождаются решительно ото всяких хлопот по погребению». Кроме того, бюро принимало, по особому соглашению, заказы и вне разрядов по ценам высшим, — до 3 тысяч рублей. «Для похорон по ценам вне разрядов, — отмечалось в рекламе, — имеются особенно изящные предметы обстановки». Не захочешь, а помрёшь.
МЕСТО РОЖДЕНИЯ — МОСКВА
Воспитательный дом. — Суета московской жизни. — Московское жильё. — Нищие
Но прежде чем умереть и воспользоваться услугами ритуальных служб человек должен был родиться и родиться по возможности от венчанных родителей, имеющих какой-то достаток, чтобы не пожалеть потом о своём появлении на свет.
В XIX веке в Москве родильных домов не существовало, были приюты для рожениц. Часть их, для тех, кто не хотел разглашать тайну родов, — секретная. В приютах имелись общие и отдельные комнаты, а кроме того, роженицам предоставлялся полный пансион, стоимостью от 30 до 60 рублей в месяц. Существовали приюты, бравшие новорождённых детей на воспитание. Всего в начале XX века в Москве насчитывалось 33 родильных приюта. Кроме того, в городе практиковали 400 акушерок и повивальных бабок Повивальная бабка в понятиях того времени это не только деревенская малограмотная старуха, промышлявшая родовспоможением, но и вполне официальная должность. Существовала она в каждом районе Москвы. Над районными бабками стояла бабка городская, так что роды в Москве было кому принимать.
Число женщин, рожавших в специальных городских приютах, из года в год росло. Если в 1901 году их было 34 тысячи, то в 1909-м — почти 58 тысяч.
В 1905 году врачебный совет города пришёл к выводу, что единственным целесообразным типом родовспомогательного учреждения в Москве должен быть не приют, а родильный дом. Повивальные бабки и повитухи постепенно уходили в прошлое, то прошлое, о котором писал ещё М. Е. Салтыков-Щедрин в «Пошехонской старине», касаясь появления на свет своей сестры. «Повитуха Ульяна Ивановна… — читаем мы в этой замечательной книге, — не допустила к роженице акушера с „щипцами, ножами и долотами“… и с помощью мыльца в девятый раз вызволила свою пациентку и поставила на ноги».
За всю свою историю человечество накопило кое-какой опыт в области родовспоможения. Тем не менее довольно странными кажутся некоторые советы, данные «специалистами» в этой области роженицам в начале XVIII века. Предлагался, например, такой способ помощи «от тяжёлых родин»: «Возьми сухого лаврового листа сколько можно свежего и изотри оной в порошок. Возьми сего порошку две ложки и разведи с потребным количеством прованского масла, то есть сделай жидкое тесто. Положи его в тряпку и приложи оное к чреву. В ту самую минуту в каком бы худом положении ребёнок ни был, тотчас повернётся столь вожделенным образом и столь поспешно, что сие покажется удивительно… За неимением прованского масла можно употребить Унгарскую водку». Вряд ли кто из культурных людей в конце XIX века пользовался такими советами.
Появление ребёнка, как побочного продукта любви, не освещённой узами Гименея, всегда порождало проблемы. С этими проблемами сталкивались и простолюдины, и вельможи. В Италии ещё в Средние века существовали приюты для подкинутых детей. Во Франции одному из принцев Конде любовница прислала новорождённого ребёнка в плетёной корзине, как щенка. Это был, конечно, вызывающий жест, тем более что в стране в то время уже существовали приюты для новорождённых. В одном из них была колыбель, к которой имелся доступ с улицы. Любая мать могла прийти сюда, положить новорождённого ребёнка в колыбель, позвонить в колокольчик и уйти. Однако, когда число подкидышей чуть ли не сравнялось с числом жителей города, колыбельку убрали, а в воспитательный дом стали принимать детей вполне официально. Женщина должна была сообщить, кто она и от кого у неё ребёнок Кроме того, она должна была быть парижанкой и не иметь средств к существованию.
На Руси в старину когда женщин держали взаперти, незаконнорожденных, или как тогда говорили «зазорных» детей, было мало. Подброшенного ребёнка приносили к церковной паперти, и какой-нибудь прихожанин брал его себе. С годами девушки становились свободнее, а вдовы перестали блюсти «вдовьи кресла», как писалось в средневековых актах. В XVII веке заботу о брошенных детях взяло на себя государство. Со времён Петра I стали и у нас существовать «сиропитательные гошпиталя». 1 сентября 1763 года Екатерина II подписала указ о строительстве в Москве Воспитательного дома. При этом по всем городам империи был объявлен сбор пожертвований. Сама Екатерина внесла 100 тысяч рублей, 50 тысяч
